james potter
vinda rosier
missandei
deimos
the iron bull
DRAGON AGE
17.04 - 23.04
гостевая правила faq роли
амс новости [1.04] удаления [13.04]

STORYCROSS

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » STORYCROSS » чувствуй спиною юг » point of no return


point of no return

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

POINT OF NO RETURN
Г а д е с  // П е р с е ф о н а
http://i.yapx.ru/BFJao.png
« Raigh – When It's All Over »

Мировая война может натворить бед не только в землях смертных, но и внести хаос и накал в сам Тартар…  Как сохранить спокойствие и рассудительность среди нескончаемого конвеерного потока душ, требующих внимания и вмешательства? Как совладать с собой и не пустить все под откос? Даже боги порой не в состоянии противостоять собственным эмоциям и сиюминутным порывам, которые способны сравнять с землей то, что трепетно выстраивалось и лелеялось веками…

+2

2

когда нечто хрупкое падет на черный мрамор во дворце Аида, то драгоценность эта или же безделушка распадается на миллион осколков так, что об этом тот час же узнают все обитатели дворца и на ближайших его окрестностях, ибо немыслимо, чтобы в Подземном Царстве мертвых звучало хоть что-нибудь громче стенаний умерших душ; хотя это место помнит и иные времена, когда люди молодые и старики, женщины и дети ложились под пули, заколачивали в своих домах двери с окнами и старались не дышать, если с улицы пробегал луч света от фонаря. в то время, когда похороны не прекращались в течении долгих лет, а захоронениями становились целые поля и леса, где земля впитывала кровь тех, кто был врагами друг другу, но разве общему котлу есть дело до того, о чем думают те, кому суждено было умереть с самого того дня, как они выдали свой первый неосознанный звук?

им казалось, что земля в огне, что она стонет под тяжестью убийственных машин и трясется, когда очередной отряд новобранцев шел из столицы на войну. на верную смерть, в объятия бездны, приговоренные в скорейшем времени лежать в общей могиле, прижимаясь щекой к ботинку своего однополчанина; а родные этих молодых ребят проливали горькие слезы и молили небеса позаботиться о душе своего сына, в истерике обращаясь к немым силам и просили забрать их души, лишь бы...
но нет, земля не горела и не вопила от боли, она была глуха, жадно вбирая в себя новые плоды; она гудела в экстазе от урожая, коим ее кормило человечество на протяжении долгих лет, пока небеса морщились от копоти и злостно взирали на людишек с их самолетами, проклиная каждого первого новорожденного ублюдка. ведь этот сын или дочь вырастут и тоже возьмутся за оружие с целью защиты ли или нападения... какая разница? от их рук прольется кровь, но нет смысла в беспечном героизме, покуда небо знает: рано или поздно прольется кровь каждого из них, насыщая сестру-землю, где взойдут новые посевы, но а пока...

огонь сжирает леса, огонь обжигает почву и уничтожает корни молодых початков, предвещая следующему поколению жизнь в голоде и холоде, поскольку жадная земля злопамятна и еще долго будет наказывать тех, кто пренебрег ею, кто топтал ее сапогами и давил гусеницами танков. кто выкапывал глубокие ямы с не каплей сожаления, скидывая в недры мертвые тела врагов и товарищей своих. кто насиловал женщину на сеновале, утоляя свои животные потребности, словно одной войны и убийств им было мало, а жалкая душонка требовала чужих унижений и стонов.

> кем себя чувствует смертный, когда смотрит сверху вниз на перепачканное лицо исколоченной женщины, пока ее руки цепляются за грубую ткань штанов и подтягивают тело ближе к грязным сапогам, а из уст этой женщины струятся слова мольбы, хоть и не на знакомом ему языке?
> наверное, в этот момент жалкий человек, выпячивая свой подбородок, собирая слюну во рту, чувствует себя подобный богу, когда смачно плюет в лицо женщине и брезгливо отпихивает её тело ногой; словно это и не он пару минут назад имел сестру врага своего,
кончая со стоном

//эхо подхватывает звук шагов, которые сегодня слышатся как постукивание маятником: четко. резко. неумолимо. эти шаги принадлежат Аиду, для которого на сегодня была завершены все дела, точнее не совсем завершены, но бог уже слишком устал и принял решение отложить все прочее на следующий день, когда наконец сможет поспать хотя бы пару или тройку часов, вот только... принесет ли этот сон ему тот самый покой, о котором так грезит Гадес последние несколько лет?
— где же ты, мой племянник? когда успел потерять дорогу к моим снам, или ты тоже слишком занят смертными, утешая малых неразумных их отпрысков, мягко укладывая своё покрывало на плечи несчастной матери? или же даруя последние приятные мгновения молодому солдату, жизнь которого утекает в мои владения по капле крови?..
Гадес замедляет свой шаг, продолжая идти все медленнее и уже не так слышатся его шаги, они затихают словно пламя, которое постепенно угасает, пожирая последние крупицы кислорода, без которого существование огня не мыслимо. мужчина замирает окончательно в паре метров от двери, которую ему не хотелось бы сейчас открывать и заходить в комнату, которую Гадес покидал в спешке около двенадцати часов назад. Он так торопился к реке Стикс, что, когда вскакивал из-за стола то случайно задел вазу, а та не не совершила волшебства: она покачнулась и полетела вниз прямиком на черный мраморный пол, разлетаясь на миллион осколков, что раскинулись по черному мрамору белым фарфором, как миллион сияющих звезд по ночному небу. и среди этих звезд лепестками осыпались цветы — скромный подарок Персефоны, почти как подношение, были в той белоснежной вазе, что стояла на краю рабочего стола Аида. чистый посыл добродетель богини всходов и покровительницы мертвых душ, его жены был уничтожен по неосторожности и поспешно забыт, как обычно забывают про потерянную ресницу, попавшую в глаз; а теперь это было той самой причиной по которой Гадес так не хотел заходить в свой кабинет. он не желал, чтобы глаза его наткнулись на картину завядших цветков, меж которых будут стрелять осколки фарфора своей белизной на фоне контрастного черного мрамора. ему бы сейчас сделать осторожный шаг назад, неспешно обернуться и пойти в противоположную сторону, занять себя поисками Аскалафа и попросить его зайти в свой кабинет, дабы мальчишка-садовник избавился от беспорядка, учиненного его повелителем. вот только Аид не мог заставить себя сделать шаг не в перед, не назад, пока взгляд его вбивался в дверную ручку, словно он имел дар гипноза. увы, этим даром Повелитель Царства Мертвых не обладал, как и склонностью к хитрости и уклончивости от ответственности, не та натура, не те принципы, не тот характер. виной ли тому является история с отцом его — Кроносом, что пожирал детей своих? кто знает...
но вот! сквозь тонкую щель меж дверью и поло скользнула тень, и мужчина моргнул
— показалось?
— не думаю

с каких это пор Гадес пристрастился к ведению внутреннего диалога? все слишком стало путано и хаотично за последнее время, которое тянулось уже черт знает сколько! и сейчас он прекрасно знал — чувствовал — что за этой дверью в его кабинете кто-то есть, кто хранит молчание, как и положено в Царстве Мертвых и не любопытство подтолкнуло Аида в спину, заставило сделать шаг; о неееет. все та же ответственность и убеждение в том, что побег от проблемы не решит саму проблему, что рано или поздно она нагонит его и будет дышать в затылок, подгоняя до измождения, пока колени не подломятся сами, с дикой болью ударяясь о серые камни с острыми краями. Гадес никогда не поворачивался к проблемам спиной, не убегал от них, предпочитая не дарить судьбе столь сладкое удовольствие в погони за собой, предпочитая шагать на встречу и не отводить взгляд, даже если...

как и оказалось... приоткрыв дверь, мужчина делает шаг через порог и замирает, сталкиваясь с тем, к чему он не был готов: возле его стола, среди раскинутых осколков и посеревших цветов стояла фигура, словно выточенная из мраморного камня — его супруга. взгляд скользнул по тонким плечам и вниз по спине, улавливая острые лопатки, которых облегала легкая ткань, взгляд стремился соскользнуть и спрятаться, не сталкиваться сейчас с лицом Персефоны, а ведь она рано или поздно повернется к нему и заглянет в лицо Аида
— Милая, — мужчина не узнает собственный охрипший голос, он старается не думать об этом и прочищает горло, перешагивая порог и оказываясь по другую сторону двери, осторожно прикрывая ее за собой, понимая, что сейчас он запирает что-то большее чем просто свой кабинет, поскольку атмосфера в помещение... — У тебя все в порядке?

никто из смертных не знает что чувствует земля, когда проливается кровь младенца, когда в ее корни просачиваются соленые материнские слезы; никто не в силах описать красоту и гнев земли, и никто не имеет права читать ее мысли даже во снах
...

+1

3

Персефона стояла спиной к двери, но гулкие отголоски, чеканного шага ее супруга известили о его приближении задолго до того, как он, замедлив шаг, вошел в кабинет.

У нее было время подумать. Слишком много времени, собственно говоря. Богиня закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Как бы она не старалась – перед глазами всплывали и всплывали десятки и сотни изнеможенных лиц, увиденных не только здесь, в Аиде, но и там, откуда она прибыла совсем недавно. Нужна ли смертным весна после всего, что случилось из-за этой мясорубки, поглотившей бессчетное количество душ, искалечившей сряду несколько поколений. Взгляд царицы устремился вниз на сотни и тысячи осколков, которые белесой пылью вычерчивали странный узор на черном мраморном полу. Вдох – выдох. Она протягивает руку к цветам, что теперь сиротливо ютились друг около друга отдавая последние крохи тепла и жизни, что теплились в них, холодному полу. Сколько же таких прекрасных подрезанных цветков она видела там, на земле?

Неся весну, радость, возрождение она была также безмолвной свидетельницей зарождающейся тьмы, забирающей последний свет взгляда устремленного ввысь голубого неба, последней мольбы.
Вначале была надежда, силы бороться и это в смертных восхищало Персефону. Хоть и эти гордецы были уверены, что нить судьбы у них в руках – это скорее забавляло или же даже умиляло как и ведомое богине юношеское бунтарство и беззаветная вера в то, что все будет хорошо, что все плохое случается с кем угодно, но не с ними.

После надежды была ярость – животная, неукротимая и бесцельная. В те мгновенья, когда она все же отвлекалась от непосредственных дел и направляла свой взор на смертных  в разгар войны, ей порой казалось, что от людей не осталось и следа – лишь животные, ведомые инстинктом, жаждой крови и разрушения. А способны ли боги на такое же? Ответом было лишь краткое и горькое «да». Но боги хотя бы не скрывали своих сущностей и не надевали овечьи шкуры, не свойственно это для них. Они есть не что иное, как олицетворение идеи, которую несут в этот мир, а как известно идея бывает живучей, если не бессмертной.   
Алчность и злоба вполне уживались рядом с жертвенностью и человечностью. Этот контраст удивлял. Как же условна граница, разделяющая своих и чужих, хороших и плохих, но есть также и то, что объединяет их всех – страх перед концом, а вернее перед тем, что будет после. Знание того, что все они в конечном итоге окажутся в одном котле делало в глазах богини бессмысленным это столкновение и грязь, в которую втоптано столько сломленных судеб. Но об этом не знали те, кто в скором времени окажутся перед лицом вечности и шагнут в нее таким же строем, каким сейчас рвутся в бой, вдохновенно режут друг другу глотки и оправдывают надругательство и насилие над более слабыми своим якобы первобытным правом победителя.

Но победитель здесь один – это время. Рано или поздно оно поглотит всех:  героев и трусов, богов и монстров, поглотит и изменит саму суть. А как же иначе? Будь по-другому, бессмертные были бы властны над собственными судьбами.
Когда же надежда вновь вернулась на земли смертных, вырвав право главенствовать, она оказалась не всепоглощающей радостью. Примесь тлена и безысходности омрачала ее, отравляя цепкими щупальцами сердца тех, кто оказался в числе «счастливчиков», чье время просто отсрочено.
Не победители, а те, кому просто посчастливилось выжить…  Как же часто Персефона слышала это из уст уставших, вымотанных людей, моливших лишь об одном – избавлении.
Пускай только все это закончится…
Она старалась. Старалась изо всех сил. Но земля слишком уж хорошо помнила и реки крови вместо проливных весенних дождей и шепот последних вздохов и мольбы, которым не суждено быть услышанными, брошенными в никуда.
Это разрывало сердце и кромсало душу вечно юной богини, чей удел весна, цветущие сады и поля, исполненные урожаев. Земля же вместо этого была до упора начинена свинцом и железом, в воздухе витал запах пороха и гари вместо подхваченного легким ветерком сладковато-приторного благоухания цветущих деревьев и лугов, исполосованных боевыми машинами и вытоптанными кирзовыми сапогами.

Когда этот кошмар остался в прошлом и жизнь крохотными шажочками, кусок за куском снова отвоевывала у смерти и потерь свое право но возрождение, стройные шеренги потянулись в мир мертвых, снова требуя к себе внимания и ожидая участи.
Природа и жизнь были надломлены. Страдала от этого и богиня. С каждым годом становясь все грустнее и печальнее, словно тень ее задумчиво-хмурого супруга имеет над ней все больше власти. Все реже слышен ее смех, реже торопливо вбегает она в покои шурша шелковым одеянием и плюхаясь рядом с Гадесом на софу или стул внимательно вглядываясь в его лицо заливается заразительным смехом, вызывая его полуулыбку.

Теперь она все более серьезна, словно живет одним бесконечным приемом подданных, когда она восседает подле мужа на троне, а значит, оставляет шалости за дверью тронного зала. Богиня так же видит, как изменился Гадес за такой короткий промежуток времени и это беспокоит ее. Он становится все чаще раздражительным и резким, отдыхает всего пару часов.
Может, это было и эгоистично с ее стороны, считать, что он уделяет делам  более чем достаточно времени, жертвуя  чуть ли не всего себя.

С каждым днем было все невыносимее видеть Таната, живое напоминание о причине хаоса в Царстве Мертвых. Нет, разумом она не винила ни Смерть,  ни Войну, понимая, что глупо обвинять тех, кто исполняет свое предназначение, определенное им в дар силами, стоящими выше богов. А душой… душой она изнемогала от внезапно навалившейся усталости, словно бы мировая война стала последней каплей на чаше весов. Второй дом превращался в клетку, порывы отчаяния все чаще выныривали на поверхность без особой причины, подпитываемые страхом, что все это никогда не кончится.

Полуночные бдения в поисках глотка свежего воздуха, в попытках вытравить из легких запах гари и дыма, превращались в привычку, когда богиня просыпалась в одиночестве, улавливая лишь нотки табака от закуренной Гадесом сигареты.
Персефона снова взглянула на цветы. Спиной она почувствовала, что Гадес уже подошел ближе, замедлив шаг. Его голос не уверен и осторожен, но не он заставляет обернуться богиню. Звук затворившейся двери и чувство, обуявшее ей резко и жестко, чувство неотвратимой бури. Вдох – выдох. Она закусывает губу и оборачивается, ища взглядом его лицо.

«Разве ты не видишь? Взгляни, на меня любимый, помоги мне» – в глазах ее мольба и грусть.

- Я не и сама не знаю, Гадес, - голос ее шелестит опавшей осенней листвой, а не полураскрытыми весенними бутонами. Врать либо увертываться бессмысленно, уж кого-кого, а Аида обмануть не выйдет, да и этого не хотела сама Персефона.  Богиня наклонилась и подобрала потускневшие растения. Как только ее руки коснулись растений, цветы тут же налились красками, в них вдохнулась жизненная сила. Аромат снова наполнил собой кабинет, возвращая Персефоне воспоминания о земле, прекрасном весеннем солнце, нежно ласкающем богиню и ее подопечных, вдыхая в них жизнь.
Персефона сделала шаг к столу и опустила букет на столешницу. Богиня подошла к Гадесу. Цветы же снова приобрели сероватый оттенок.
- Видишь? Это все вокруг отравляет меня! – ее голос повышается на пару тонов, а опущенная правая рука сжимается в кулак, помогая богине не сорваться на крик и сдержать слезы, которые так не кстати почему-то подкатили  вместе с комом в горле. Ее возглас звучит как обвинение в адрес супруга, будто бы он повинен во всем, но это скорее не от того, что Персефона так считает, а оттого, что он рядом и вину можно спихнуть именно на него, а не на ситуацию, заложниками которой они оба оказались – даже боги не могут контролировать все.

+1

4

ох, этот её взгляд...
Стоило молодой девушке обернуться и заглянуть в лицо Аида, как сердце его сжалось. Он бы хотел сейчас оказаться трусом, чтобы прикрыться трусостью и отвести свой взгляд. Упасть им в пол, пусть лучше изучает самый дальний и темный угол комнаты, чем эти глаза. Но увы... мужчине нечем оправдать себя и нечем прикрыться, чтобы избежать прямого зрительного контакта, которым его одарила любящая супруга. Посему ему приходится сжимать свои пальцы в кулаки и не отводить взгляд, совершенно не отсекая тот момент, что лицо его сейчас выглядит мрачнее самого серого камня на земле. Что его собственный взгляд не излучает приветливого тепла, который обычно озаряет его лицо, стоит Персефоне появиться рядом. Он хмур и суров, как небо поздней осенью перед грозой, что прибавляет ему несколько десятков лет, от чего Аид кажется постаревшим. Подобные метаморфозы происходят с богами, так на них влияет усталость или напротив — восполнение бодрости духа, когда в честь богов устраивают праздники или церемонии, восхваляя своего покровителя.

> смертные могут посчитать, что бог, дело которого завязано на мёртвых душах — есть сама смерть и ужас; протагонист всего человечества. сколь же глупое мнение замкнутого мозга, лишенного фантазии и здравомыслия. так их послушать, то можно подумать, я рад всему, что происходит

этого никто не говорил ему, на безжизненных лицах читалась неприкрытая злость и осуждение, а это совсем не та мимика к которой привыкли в Аиде, ведь покойникам свойственно умиротворение и покой на лицах. Но смерть насильственная, мучительная заставляет душу страдать и в ином мире, стремясь найти ответы и понять лишь одно:
— зачем? почему?.. где справедливость?
Гадес и сам не знал правильного ответа на эти вопросы, он тоже хотел бы знать где здесь справедливость... и если в начале 1945 грек ещё пытался отыскать ответ, порой рассуждая вслух, он пытался в своих словах отыскать истину и подарить своим подданным покой; но за все эти годы так и не смог разглядеть тайный смысл бестолковой войны. Приняв поражение, Аид умолк, он уже не реагировал на взгляды, полные ненависти, он не стремился утешить себя или своих подданных, он словно замкнулся в себе, всецело отдаваясь лишь рабочим моментам. Подобное поведение отразилось и на супруге.

Персефона, голубка моя...
в горле застревает ком, мешая мужчине дышать ровно, кажется, что еще немного и воздух вовсе перестанет поступать в лёгкие. Ах если это могло убить бога!

девушка отворачивается, но Гадес не стремится переключить свой взор на что-то другое, он продолжает следить за плавными движениями. То, как пальцы, подобравшие цветок, дарят ему новую жизнь; это в самом деле похоже на маленькое чудо, но Аид лишь с тоской смотрит, прекрасно зная конечный результат... он продолжает скользит взглядом по волосам, которые почему-то кажутся сейчас более тёмными, хотя Персефона всегда славилась своими светлыми, словно молодая рожь, чуть золотистыми волосами. Возникает порыв подойти и прикоснуться к ним, пропустить сквозь пальцы, ощутив мягкую структуру и уловить знакомый запах. Но что-то сдерживает Гадеса, от чего тот остается стоять на своём месте, вынужденный наблюдать за богиней со стороны и гневаться на самого себя за нерешительность.

С каких это пор он обходит супругу стороной?
Ещё один вопрос, ответ на который был потерян изначально...

— я бы хотел всё исправить

мысль обрывается в этот же момент, когда тишина в кабинете прерывается, хотя разве столь долгая была пауза? Сейчас владыке Подземного Мира казалось, что время в этой комнате течет не верно, что оно замедлилось, а его внутренние часы вдруг побежали вперед. Повышенный тон женского голоса отразился от чёрного мрамора но не разбился на мелкие осколки, как это произошло с вазой; его волна и эмоциональный окрас отразились от мрамора и распространились эхом по кабинету. Гадеса словно ударили в грудь тяжелым молотом, выбив весь дух из тела.
Пальцы сжались в кулаки, чего сам бог не заметил, как и вскипевшую злость, что обожгла его естество, пробудив от нескончаемой спячки. И огонь этот было не потушить... поскольку всё было облито бензином и ждало своего часу. Богиня всходов и знамение весны, что чиркнула спичкой, ненароком поджигая тот самый бензин, что пробудил эмоции грека, дав волю им и мыслям... что мчатся теперь как охотничьи псы, которым дали почуять свежую кровь раненого животного и вот, эти псы скулят и роют лапами землю, рвутся с поводка; они уже учуяли след, они знают сколь слаба их добыча, а тем самым — ещё более желанна. не сам ли Гадес то самое раненое животное, которого ослепили и погнали по тропе в чащу, дабы вымотать зверя прежде, чем подойти ближе для финального выстрела? их лай у себя в голове заставляет мужчину хмуриться, настолько он отвык от общения с кем-либо; особенно когда это общение подразумевает поддержку словом или делом, поделиться мудростью или же просто морально поддержать, пусть и без слов.
Таким был Аид когда-то, но война... она изменила не только мужей и сыновей, она изменила много кого и чего, не обойдя стороной даже бессмертных. Но Гадес не задумывался об этом до сих пор, когда вдруг потерял равновесие и был не в состоянии реагировать на супругу, единственное чего он мог — это хранить молчание, что он и делал на протяжение нескольких лет, которые сильно изменили его и состарили. Отстранённость помогала Аиду не жить переживаниями за весь мир и человеческий род; именно она когда-то помогла ему приспособиться и справиться с Бездной, куда угодил он в тот же день что и родился.

а так ведь было не всегда...
— но как долго можно себя так сдерживать?
— пока свет не ослепит тебя,

— я бы сказал, что мне жаль, но разве это что-то изменит?
Голос звучит ровно, на тон ниже женского, он кажется спокойным и, чтобы сохранить эту иллюзию, Аид обходит Персефону. Ему не верится, что ещё минуту назад был не в состоянии и звука выдать, пальцем пошевелить, словно был околдованный. Но и легче Гадес себя не почувствовал, его всё ещё сковывала незримая тяжелая цепь, что путала мысли в голове и придавала ощущение ржавчины на языке. Её ли вознамерился смыть Аид или то, что из домашнего бара рука привычным движением достала бутылку крепкого алкоголя с бокалом — это ещё одна привычка в виде спасения, к которой пристрастился грек?
— дорогая, ты же видела всё своими глазами. Была как здесь со мной, так и там, я не держал тебя... — Говорил мужчина, не удосужившись повернуться к супруге лицом, наливая добрую порцию виски в бокал, и лишь потом обернулся. — А сейчас я слышу твое недовольство, словно!.. — на этом моменте голос Аида тоже стал повышаться, а от спокойствия остался лишь след; когда бог резко подался вперед, за один шаг сократив расстояние между собой и Корой, чтобы взглянуть прямо в лицо и перейти на низкий вкрадчивый тон: — Ты винишь меня в чём-то, мм? Так вот что, родная,
внутри всё пылало и жглось, что не давало покоя. Ему не хватало слов и мыслей выразить себя, словно он учится заново разговаривать и подбирать слова по их значению. Пауза чуть было не затянулась, Аид силком заставил себя отстраниться от Персефоны, обходя рабочий стол. Под подошвой ботинок заскрипели осколки-звёздочки, что привлекло внимание Гадеса. Он замер, оглядевшись назад и вниз, где только что ботинками прошелся по разбитой вазе и увядшим цветам. Не надо быть гением или уметь читать мысли, чтобы предвидеть дальнейшую реакцию со стороны молодой богини, дочери Зевса и Диметры, которая и так пребывала в дурном характере, а тут ещё столь хамское обращение с её подарком.

сердце забилось чаще, уговаривая Аида замолкнуть прямо сейчас и ничего не говорить. Сердце молило его всё бросить и уйти прямо сейчас, лишь бы не  проронить того, что он собирался досказать; когда как ядовитый огонь в груди навязчиво и громко твердил мысли о том, что если не сказать этого сейчас, то так и останется неуслышанным

— Раз уж я такой плохой муж для тебя, может уже разойдемся наконец?! Чтобы тебе было чем дышать, а не вот этим вот всем.
Гадес обвёл рукой пространство кабинета, после чего отошел к противоположной стене, возле которой начал ходить взад-вперед как какое-нибудь животное в тесном вольере. С его стороны были неопределенные и незавершённые жесту руками, как если бы Аид пытался сказать что-то ещё, но не находил слов и обрывал сам себя, утешаясь выпивкой.

а так ведь было не всегда...
— куда подевался твой смех? и почему у меня такой грубый голос?
— война уже кончилась, а мы всё ещё как будто воюем.

+1


Вы здесь » STORYCROSS » чувствуй спиною юг » point of no return