гостевая правила faq роли амс новости [16.05] удаления [18.06]

STORYCROSS

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » STORYCROSS » чувствуй спиною юг » point of no return


point of no return

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

POINT OF NO RETURN
Г а д е с  // П е р с е ф о н а
http://i.yapx.ru/BFJao.png
« Raigh – When It's All Over »

Мировая война может натворить бед не только в землях смертных, но и внести хаос и накал в сам Тартар…  Как сохранить спокойствие и рассудительность среди нескончаемого конвеерного потока душ, требующих внимания и вмешательства? Как совладать с собой и не пустить все под откос? Даже боги порой не в состоянии противостоять собственным эмоциям и сиюминутным порывам, которые способны сравнять с землей то, что трепетно выстраивалось и лелеялось веками…

+2

2

когда нечто хрупкое падет на черный мрамор во дворце Аида, то драгоценность эта или же безделушка распадается на миллион осколков так, что об этом тот час же узнают все обитатели дворца и на ближайших его окрестностях, ибо немыслимо, чтобы в Подземном Царстве мертвых звучало хоть что-нибудь громче стенаний умерших душ; хотя это место помнит и иные времена, когда люди молодые и старики, женщины и дети ложились под пули, заколачивали в своих домах двери с окнами и старались не дышать, если с улицы пробегал луч света от фонаря. в то время, когда похороны не прекращались в течении долгих лет, а захоронениями становились целые поля и леса, где земля впитывала кровь тех, кто был врагами друг другу, но разве общему котлу есть дело до того, о чем думают те, кому суждено было умереть с самого того дня, как они выдали свой первый неосознанный звук?

им казалось, что земля в огне, что она стонет под тяжестью убийственных машин и трясется, когда очередной отряд новобранцев шел из столицы на войну. на верную смерть, в объятия бездны, приговоренные в скорейшем времени лежать в общей могиле, прижимаясь щекой к ботинку своего однополчанина; а родные этих молодых ребят проливали горькие слезы и молили небеса позаботиться о душе своего сына, в истерике обращаясь к немым силам и просили забрать их души, лишь бы...
но нет, земля не горела и не вопила от боли, она была глуха, жадно вбирая в себя новые плоды; она гудела в экстазе от урожая, коим ее кормило человечество на протяжении долгих лет, пока небеса морщились от копоти и злостно взирали на людишек с их самолетами, проклиная каждого первого новорожденного ублюдка. ведь этот сын или дочь вырастут и тоже возьмутся за оружие с целью защиты ли или нападения... какая разница? от их рук прольется кровь, но нет смысла в беспечном героизме, покуда небо знает: рано или поздно прольется кровь каждого из них, насыщая сестру-землю, где взойдут новые посевы, но а пока...

огонь сжирает леса, огонь обжигает почву и уничтожает корни молодых початков, предвещая следующему поколению жизнь в голоде и холоде, поскольку жадная земля злопамятна и еще долго будет наказывать тех, кто пренебрег ею, кто топтал ее сапогами и давил гусеницами танков. кто выкапывал глубокие ямы с не каплей сожаления, скидывая в недры мертвые тела врагов и товарищей своих. кто насиловал женщину на сеновале, утоляя свои животные потребности, словно одной войны и убийств им было мало, а жалкая душонка требовала чужих унижений и стонов.

> кем себя чувствует смертный, когда смотрит сверху вниз на перепачканное лицо исколоченной женщины, пока ее руки цепляются за грубую ткань штанов и подтягивают тело ближе к грязным сапогам, а из уст этой женщины струятся слова мольбы, хоть и не на знакомом ему языке?
> наверное, в этот момент жалкий человек, выпячивая свой подбородок, собирая слюну во рту, чувствует себя подобный богу, когда смачно плюет в лицо женщине и брезгливо отпихивает её тело ногой; словно это и не он пару минут назад имел сестру врага своего,
кончая со стоном

//эхо подхватывает звук шагов, которые сегодня слышатся как постукивание маятником: четко. резко. неумолимо. эти шаги принадлежат Аиду, для которого на сегодня была завершены все дела, точнее не совсем завершены, но бог уже слишком устал и принял решение отложить все прочее на следующий день, когда наконец сможет поспать хотя бы пару или тройку часов, вот только... принесет ли этот сон ему тот самый покой, о котором так грезит Гадес последние несколько лет?
— где же ты, мой племянник? когда успел потерять дорогу к моим снам, или ты тоже слишком занят смертными, утешая малых неразумных их отпрысков, мягко укладывая своё покрывало на плечи несчастной матери? или же даруя последние приятные мгновения молодому солдату, жизнь которого утекает в мои владения по капле крови?..
Гадес замедляет свой шаг, продолжая идти все медленнее и уже не так слышатся его шаги, они затихают словно пламя, которое постепенно угасает, пожирая последние крупицы кислорода, без которого существование огня не мыслимо. мужчина замирает окончательно в паре метров от двери, которую ему не хотелось бы сейчас открывать и заходить в комнату, которую Гадес покидал в спешке около двенадцати часов назад. Он так торопился к реке Стикс, что, когда вскакивал из-за стола то случайно задел вазу, а та не не совершила волшебства: она покачнулась и полетела вниз прямиком на черный мраморный пол, разлетаясь на миллион осколков, что раскинулись по черному мрамору белым фарфором, как миллион сияющих звезд по ночному небу. и среди этих звезд лепестками осыпались цветы — скромный подарок Персефоны, почти как подношение, были в той белоснежной вазе, что стояла на краю рабочего стола Аида. чистый посыл добродетель богини всходов и покровительницы мертвых душ, его жены был уничтожен по неосторожности и поспешно забыт, как обычно забывают про потерянную ресницу, попавшую в глаз; а теперь это было той самой причиной по которой Гадес так не хотел заходить в свой кабинет. он не желал, чтобы глаза его наткнулись на картину завядших цветков, меж которых будут стрелять осколки фарфора своей белизной на фоне контрастного черного мрамора. ему бы сейчас сделать осторожный шаг назад, неспешно обернуться и пойти в противоположную сторону, занять себя поисками Аскалафа и попросить его зайти в свой кабинет, дабы мальчишка-садовник избавился от беспорядка, учиненного его повелителем. вот только Аид не мог заставить себя сделать шаг не в перед, не назад, пока взгляд его вбивался в дверную ручку, словно он имел дар гипноза. увы, этим даром Повелитель Царства Мертвых не обладал, как и склонностью к хитрости и уклончивости от ответственности, не та натура, не те принципы, не тот характер. виной ли тому является история с отцом его — Кроносом, что пожирал детей своих? кто знает...
но вот! сквозь тонкую щель меж дверью и поло скользнула тень, и мужчина моргнул
— показалось?
— не думаю

с каких это пор Гадес пристрастился к ведению внутреннего диалога? все слишком стало путано и хаотично за последнее время, которое тянулось уже черт знает сколько! и сейчас он прекрасно знал — чувствовал — что за этой дверью в его кабинете кто-то есть, кто хранит молчание, как и положено в Царстве Мертвых и не любопытство подтолкнуло Аида в спину, заставило сделать шаг; о неееет. все та же ответственность и убеждение в том, что побег от проблемы не решит саму проблему, что рано или поздно она нагонит его и будет дышать в затылок, подгоняя до измождения, пока колени не подломятся сами, с дикой болью ударяясь о серые камни с острыми краями. Гадес никогда не поворачивался к проблемам спиной, не убегал от них, предпочитая не дарить судьбе столь сладкое удовольствие в погони за собой, предпочитая шагать на встречу и не отводить взгляд, даже если...

как и оказалось... приоткрыв дверь, мужчина делает шаг через порог и замирает, сталкиваясь с тем, к чему он не был готов: возле его стола, среди раскинутых осколков и посеревших цветов стояла фигура, словно выточенная из мраморного камня — его супруга. взгляд скользнул по тонким плечам и вниз по спине, улавливая острые лопатки, которых облегала легкая ткань, взгляд стремился соскользнуть и спрятаться, не сталкиваться сейчас с лицом Персефоны, а ведь она рано или поздно повернется к нему и заглянет в лицо Аида
— Милая, — мужчина не узнает собственный охрипший голос, он старается не думать об этом и прочищает горло, перешагивая порог и оказываясь по другую сторону двери, осторожно прикрывая ее за собой, понимая, что сейчас он запирает что-то большее чем просто свой кабинет, поскольку атмосфера в помещение... — У тебя все в порядке?

никто из смертных не знает что чувствует земля, когда проливается кровь младенца, когда в ее корни просачиваются соленые материнские слезы; никто не в силах описать красоту и гнев земли, и никто не имеет права читать ее мысли даже во снах
...

+1

3

Персефона стояла спиной к двери, но гулкие отголоски, чеканного шага ее супруга известили о его приближении задолго до того, как он, замедлив шаг, вошел в кабинет.

У нее было время подумать. Слишком много времени, собственно говоря. Богиня закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Как бы она не старалась – перед глазами всплывали и всплывали десятки и сотни изнеможенных лиц, увиденных не только здесь, в Аиде, но и там, откуда она прибыла совсем недавно. Нужна ли смертным весна после всего, что случилось из-за этой мясорубки, поглотившей бессчетное количество душ, искалечившей сряду несколько поколений. Взгляд царицы устремился вниз на сотни и тысячи осколков, которые белесой пылью вычерчивали странный узор на черном мраморном полу. Вдох – выдох. Она протягивает руку к цветам, что теперь сиротливо ютились друг около друга отдавая последние крохи тепла и жизни, что теплились в них, холодному полу. Сколько же таких прекрасных подрезанных цветков она видела там, на земле?

Неся весну, радость, возрождение она была также безмолвной свидетельницей зарождающейся тьмы, забирающей последний свет взгляда устремленного ввысь голубого неба, последней мольбы.
Вначале была надежда, силы бороться и это в смертных восхищало Персефону. Хоть и эти гордецы были уверены, что нить судьбы у них в руках – это скорее забавляло или же даже умиляло как и ведомое богине юношеское бунтарство и беззаветная вера в то, что все будет хорошо, что все плохое случается с кем угодно, но не с ними.

После надежды была ярость – животная, неукротимая и бесцельная. В те мгновенья, когда она все же отвлекалась от непосредственных дел и направляла свой взор на смертных  в разгар войны, ей порой казалось, что от людей не осталось и следа – лишь животные, ведомые инстинктом, жаждой крови и разрушения. А способны ли боги на такое же? Ответом было лишь краткое и горькое «да». Но боги хотя бы не скрывали своих сущностей и не надевали овечьи шкуры, не свойственно это для них. Они есть не что иное, как олицетворение идеи, которую несут в этот мир, а как известно идея бывает живучей, если не бессмертной.   
Алчность и злоба вполне уживались рядом с жертвенностью и человечностью. Этот контраст удивлял. Как же условна граница, разделяющая своих и чужих, хороших и плохих, но есть также и то, что объединяет их всех – страх перед концом, а вернее перед тем, что будет после. Знание того, что все они в конечном итоге окажутся в одном котле делало в глазах богини бессмысленным это столкновение и грязь, в которую втоптано столько сломленных судеб. Но об этом не знали те, кто в скором времени окажутся перед лицом вечности и шагнут в нее таким же строем, каким сейчас рвутся в бой, вдохновенно режут друг другу глотки и оправдывают надругательство и насилие над более слабыми своим якобы первобытным правом победителя.

Но победитель здесь один – это время. Рано или поздно оно поглотит всех:  героев и трусов, богов и монстров, поглотит и изменит саму суть. А как же иначе? Будь по-другому, бессмертные были бы властны над собственными судьбами.
Когда же надежда вновь вернулась на земли смертных, вырвав право главенствовать, она оказалась не всепоглощающей радостью. Примесь тлена и безысходности омрачала ее, отравляя цепкими щупальцами сердца тех, кто оказался в числе «счастливчиков», чье время просто отсрочено.
Не победители, а те, кому просто посчастливилось выжить…  Как же часто Персефона слышала это из уст уставших, вымотанных людей, моливших лишь об одном – избавлении.
Пускай только все это закончится…
Она старалась. Старалась изо всех сил. Но земля слишком уж хорошо помнила и реки крови вместо проливных весенних дождей и шепот последних вздохов и мольбы, которым не суждено быть услышанными, брошенными в никуда.
Это разрывало сердце и кромсало душу вечно юной богини, чей удел весна, цветущие сады и поля, исполненные урожаев. Земля же вместо этого была до упора начинена свинцом и железом, в воздухе витал запах пороха и гари вместо подхваченного легким ветерком сладковато-приторного благоухания цветущих деревьев и лугов, исполосованных боевыми машинами и вытоптанными кирзовыми сапогами.

Когда этот кошмар остался в прошлом и жизнь крохотными шажочками, кусок за куском снова отвоевывала у смерти и потерь свое право но возрождение, стройные шеренги потянулись в мир мертвых, снова требуя к себе внимания и ожидая участи.
Природа и жизнь были надломлены. Страдала от этого и богиня. С каждым годом становясь все грустнее и печальнее, словно тень ее задумчиво-хмурого супруга имеет над ней все больше власти. Все реже слышен ее смех, реже торопливо вбегает она в покои шурша шелковым одеянием и плюхаясь рядом с Гадесом на софу или стул внимательно вглядываясь в его лицо заливается заразительным смехом, вызывая его полуулыбку.

Теперь она все более серьезна, словно живет одним бесконечным приемом подданных, когда она восседает подле мужа на троне, а значит, оставляет шалости за дверью тронного зала. Богиня так же видит, как изменился Гадес за такой короткий промежуток времени и это беспокоит ее. Он становится все чаще раздражительным и резким, отдыхает всего пару часов.
Может, это было и эгоистично с ее стороны, считать, что он уделяет делам  более чем достаточно времени, жертвуя  чуть ли не всего себя.

С каждым днем было все невыносимее видеть Таната, живое напоминание о причине хаоса в Царстве Мертвых. Нет, разумом она не винила ни Смерть,  ни Войну, понимая, что глупо обвинять тех, кто исполняет свое предназначение, определенное им в дар силами, стоящими выше богов. А душой… душой она изнемогала от внезапно навалившейся усталости, словно бы мировая война стала последней каплей на чаше весов. Второй дом превращался в клетку, порывы отчаяния все чаще выныривали на поверхность без особой причины, подпитываемые страхом, что все это никогда не кончится.

Полуночные бдения в поисках глотка свежего воздуха, в попытках вытравить из легких запах гари и дыма, превращались в привычку, когда богиня просыпалась в одиночестве, улавливая лишь нотки табака от закуренной Гадесом сигареты.
Персефона снова взглянула на цветы. Спиной она почувствовала, что Гадес уже подошел ближе, замедлив шаг. Его голос не уверен и осторожен, но не он заставляет обернуться богиню. Звук затворившейся двери и чувство, обуявшее ей резко и жестко, чувство неотвратимой бури. Вдох – выдох. Она закусывает губу и оборачивается, ища взглядом его лицо.

«Разве ты не видишь? Взгляни, на меня любимый, помоги мне» – в глазах ее мольба и грусть.

- Я не и сама не знаю, Гадес, - голос ее шелестит опавшей осенней листвой, а не полураскрытыми весенними бутонами. Врать либо увертываться бессмысленно, уж кого-кого, а Аида обмануть не выйдет, да и этого не хотела сама Персефона.  Богиня наклонилась и подобрала потускневшие растения. Как только ее руки коснулись растений, цветы тут же налились красками, в них вдохнулась жизненная сила. Аромат снова наполнил собой кабинет, возвращая Персефоне воспоминания о земле, прекрасном весеннем солнце, нежно ласкающем богиню и ее подопечных, вдыхая в них жизнь.
Персефона сделала шаг к столу и опустила букет на столешницу. Богиня подошла к Гадесу. Цветы же снова приобрели сероватый оттенок.
- Видишь? Это все вокруг отравляет меня! – ее голос повышается на пару тонов, а опущенная правая рука сжимается в кулак, помогая богине не сорваться на крик и сдержать слезы, которые так не кстати почему-то подкатили  вместе с комом в горле. Ее возглас звучит как обвинение в адрес супруга, будто бы он повинен во всем, но это скорее не от того, что Персефона так считает, а оттого, что он рядом и вину можно спихнуть именно на него, а не на ситуацию, заложниками которой они оба оказались – даже боги не могут контролировать все.

+1

4

ох, этот её взгляд...
Стоило молодой девушке обернуться и заглянуть в лицо Аида, как сердце его сжалось. Он бы хотел сейчас оказаться трусом, чтобы прикрыться трусостью и отвести свой взгляд. Упасть им в пол, пусть лучше изучает самый дальний и темный угол комнаты, чем эти глаза. Но увы... мужчине нечем оправдать себя и нечем прикрыться, чтобы избежать прямого зрительного контакта, которым его одарила любящая супруга. Посему ему приходится сжимать свои пальцы в кулаки и не отводить взгляд, совершенно не отсекая тот момент, что лицо его сейчас выглядит мрачнее самого серого камня на земле. Что его собственный взгляд не излучает приветливого тепла, который обычно озаряет его лицо, стоит Персефоне появиться рядом. Он хмур и суров, как небо поздней осенью перед грозой, что прибавляет ему несколько десятков лет, от чего Аид кажется постаревшим. Подобные метаморфозы происходят с богами, так на них влияет усталость или напротив — восполнение бодрости духа, когда в честь богов устраивают праздники или церемонии, восхваляя своего покровителя.

> смертные могут посчитать, что бог, дело которого завязано на мёртвых душах — есть сама смерть и ужас; протагонист всего человечества. сколь же глупое мнение замкнутого мозга, лишенного фантазии и здравомыслия. так их послушать, то можно подумать, я рад всему, что происходит

этого никто не говорил ему, на безжизненных лицах читалась неприкрытая злость и осуждение, а это совсем не та мимика к которой привыкли в Аиде, ведь покойникам свойственно умиротворение и покой на лицах. Но смерть насильственная, мучительная заставляет душу страдать и в ином мире, стремясь найти ответы и понять лишь одно:
— зачем? почему?.. где справедливость?
Гадес и сам не знал правильного ответа на эти вопросы, он тоже хотел бы знать где здесь справедливость... и если в начале 1945 грек ещё пытался отыскать ответ, порой рассуждая вслух, он пытался в своих словах отыскать истину и подарить своим подданным покой; но за все эти годы так и не смог разглядеть тайный смысл бестолковой войны. Приняв поражение, Аид умолк, он уже не реагировал на взгляды, полные ненависти, он не стремился утешить себя или своих подданных, он словно замкнулся в себе, всецело отдаваясь лишь рабочим моментам. Подобное поведение отразилось и на супруге.

Персефона, голубка моя...
в горле застревает ком, мешая мужчине дышать ровно, кажется, что еще немного и воздух вовсе перестанет поступать в лёгкие. Ах если это могло убить бога!

девушка отворачивается, но Гадес не стремится переключить свой взор на что-то другое, он продолжает следить за плавными движениями. То, как пальцы, подобравшие цветок, дарят ему новую жизнь; это в самом деле похоже на маленькое чудо, но Аид лишь с тоской смотрит, прекрасно зная конечный результат... он продолжает скользит взглядом по волосам, которые почему-то кажутся сейчас более тёмными, хотя Персефона всегда славилась своими светлыми, словно молодая рожь, чуть золотистыми волосами. Возникает порыв подойти и прикоснуться к ним, пропустить сквозь пальцы, ощутив мягкую структуру и уловить знакомый запах. Но что-то сдерживает Гадеса, от чего тот остается стоять на своём месте, вынужденный наблюдать за богиней со стороны и гневаться на самого себя за нерешительность.

С каких это пор он обходит супругу стороной?
Ещё один вопрос, ответ на который был потерян изначально...

— я бы хотел всё исправить

мысль обрывается в этот же момент, когда тишина в кабинете прерывается, хотя разве столь долгая была пауза? Сейчас владыке Подземного Мира казалось, что время в этой комнате течет не верно, что оно замедлилось, а его внутренние часы вдруг побежали вперед. Повышенный тон женского голоса отразился от чёрного мрамора но не разбился на мелкие осколки, как это произошло с вазой; его волна и эмоциональный окрас отразились от мрамора и распространились эхом по кабинету. Гадеса словно ударили в грудь тяжелым молотом, выбив весь дух из тела.
Пальцы сжались в кулаки, чего сам бог не заметил, как и вскипевшую злость, что обожгла его естество, пробудив от нескончаемой спячки. И огонь этот было не потушить... поскольку всё было облито бензином и ждало своего часу. Богиня всходов и знамение весны, что чиркнула спичкой, ненароком поджигая тот самый бензин, что пробудил эмоции грека, дав волю им и мыслям... что мчатся теперь как охотничьи псы, которым дали почуять свежую кровь раненого животного и вот, эти псы скулят и роют лапами землю, рвутся с поводка; они уже учуяли след, они знают сколь слаба их добыча, а тем самым — ещё более желанна. не сам ли Гадес то самое раненое животное, которого ослепили и погнали по тропе в чащу, дабы вымотать зверя прежде, чем подойти ближе для финального выстрела? их лай у себя в голове заставляет мужчину хмуриться, настолько он отвык от общения с кем-либо; особенно когда это общение подразумевает поддержку словом или делом, поделиться мудростью или же просто морально поддержать, пусть и без слов.
Таким был Аид когда-то, но война... она изменила не только мужей и сыновей, она изменила много кого и чего, не обойдя стороной даже бессмертных. Но Гадес не задумывался об этом до сих пор, когда вдруг потерял равновесие и был не в состоянии реагировать на супругу, единственное чего он мог — это хранить молчание, что он и делал на протяжение нескольких лет, которые сильно изменили его и состарили. Отстранённость помогала Аиду не жить переживаниями за весь мир и человеческий род; именно она когда-то помогла ему приспособиться и справиться с Бездной, куда угодил он в тот же день что и родился.

а так ведь было не всегда...
— но как долго можно себя так сдерживать?
— пока свет не ослепит тебя,

— я бы сказал, что мне жаль, но разве это что-то изменит?
Голос звучит ровно, на тон ниже женского, он кажется спокойным и, чтобы сохранить эту иллюзию, Аид обходит Персефону. Ему не верится, что ещё минуту назад был не в состоянии и звука выдать, пальцем пошевелить, словно был околдованный. Но и легче Гадес себя не почувствовал, его всё ещё сковывала незримая тяжелая цепь, что путала мысли в голове и придавала ощущение ржавчины на языке. Её ли вознамерился смыть Аид или то, что из домашнего бара рука привычным движением достала бутылку крепкого алкоголя с бокалом — это ещё одна привычка в виде спасения, к которой пристрастился грек?
— дорогая, ты же видела всё своими глазами. Была как здесь со мной, так и там, я не держал тебя... — Говорил мужчина, не удосужившись повернуться к супруге лицом, наливая добрую порцию виски в бокал, и лишь потом обернулся. — А сейчас я слышу твое недовольство, словно!.. — на этом моменте голос Аида тоже стал повышаться, а от спокойствия остался лишь след; когда бог резко подался вперед, за один шаг сократив расстояние между собой и Корой, чтобы взглянуть прямо в лицо и перейти на низкий вкрадчивый тон: — Ты винишь меня в чём-то, мм? Так вот что, родная,
внутри всё пылало и жглось, что не давало покоя. Ему не хватало слов и мыслей выразить себя, словно он учится заново разговаривать и подбирать слова по их значению. Пауза чуть было не затянулась, Аид силком заставил себя отстраниться от Персефоны, обходя рабочий стол. Под подошвой ботинок заскрипели осколки-звёздочки, что привлекло внимание Гадеса. Он замер, оглядевшись назад и вниз, где только что ботинками прошелся по разбитой вазе и увядшим цветам. Не надо быть гением или уметь читать мысли, чтобы предвидеть дальнейшую реакцию со стороны молодой богини, дочери Зевса и Диметры, которая и так пребывала в дурном характере, а тут ещё столь хамское обращение с её подарком.

сердце забилось чаще, уговаривая Аида замолкнуть прямо сейчас и ничего не говорить. Сердце молило его всё бросить и уйти прямо сейчас, лишь бы не  проронить того, что он собирался досказать; когда как ядовитый огонь в груди навязчиво и громко твердил мысли о том, что если не сказать этого сейчас, то так и останется неуслышанным

— Раз уж я такой плохой муж для тебя, может уже разойдемся наконец?! Чтобы тебе было чем дышать, а не вот этим вот всем.
Гадес обвёл рукой пространство кабинета, после чего отошел к противоположной стене, возле которой начал ходить взад-вперед как какое-нибудь животное в тесном вольере. С его стороны были неопределенные и незавершённые жесту руками, как если бы Аид пытался сказать что-то ещё, но не находил слов и обрывал сам себя, утешаясь выпивкой.

а так ведь было не всегда...
— куда подевался твой смех? и почему у меня такой грубый голос?
— война уже кончилась, а мы всё ещё как будто воюем.

+1

5

И тьма была, и свет кромешный.
Сходился с миром мир иной.
И говорил я: Да, конечно,
Ничто не вечно под луной.

Пусть не изменит ни на йоту, но мне нужна эта ложь. Мне нужна эта иллюзия, возможно именно она может хоть как-то помочь не сойти с ума, - проносится в голове Персефоны.
Она чувствует к чему все идет.  Ощущает кожей холодок, исходящий от него, холод синего пламени вскипевшего внутри супруга. Становится зябко и внутри нарастает гнетущий и тревожный ком, который богиня ощущает в районе солнечного сплетения, словно преддверие удара под дых. Персефона инстинктивно обхватывает собственные плечи руками, словно пытаясь прогнать хотя бы в этой области тревогу, вернуть хотя бы толику спокойствия и не поддаваться нахлынувшей волне чувств, разграничить и определить которые она и сама уже не в состоянии. Она замирает, наблюдая, как супруг отдаляется и отходит на несколько шагов. Но ничего в состоянии богини не изменяется при этом. Возможно, это и есть та грань, о которой говорят смертные? Наступает такой момент, когда где бы ты не находился, как далеко от причин своих бедствий ты все равно остаешься в том состоянии, котором был. Как ни старался бы убежать, от себя ты скрыться не в силах. За спиной все равно останется бремя прожитых лет, пережитых страданий, того, что изменило однажды тебя навсегда.
Никто из них не знал, как это исправить.
В чем тогда смысл, если нет возможности все исправить.
- Недовольство… вот как это стало называться нынче. Будто бы это я выбирала уготованную мне судьбу, - теперь голос богини звучит ровно, в нем легкая отстраненность и даже ирония, интересно у кого же она заимствована. То, что столетиями дремало на задворках сознания богини, то, что прятала она за стальной дверью того, что сама называла принятием собственной судьбы, наконец, отыскало брешь, лазейку и грозило вырваться наружу.
Гнев и жестокость были чужды ей по природе. Кора прослыла чуткой, доброй и сострадательной. Тем самым утешением в темном царстве Аида, что могло подарить напоследок чуточку тепла, словно завершающий аккорд последней весны, проведенной в мире живых. Даже здесь старалась она сохранить себя и быть верной тем качествам, которыми ее щедро одарила судьба. Предел есть всему, очень часто чаша весов переполняется, это может если не сломить, то повлиять на характер богини, пусть и кратковременно.
Практически с самого детства судьбой богини распоряжались все, вот только не она. Сложившаяся ситуация только обострила давно забытые свершения прошлого. Теперь ею все с новой силой овладевает желание высказать все, выплеснуть переполненную чашу, освободиться и возможно лишь тогда ей станет лучше. Позволить времени унести в свой бурный поток прошлое, чтобы потом пришло осознание пришедшего спокойствия.  Богиня понимала, что началось это все далеко не вчера, а весь этот хаос и бездна мировой войны были лишь спусковым крючком.
О, да, дорогой, кому как не мне знать, что было там. Эти россказни смертных об аде и рядом не стояли с тем, что я наблюдала там, на земле в последнее время.
- Не держал, - механически повторила богиня и через несколько секунд неожиданно даже для самой себя разразилась смехом. Покатистым, протяжным, который через пару секунд отдает отголосками безысходности и заставляет укрыть глаза пеленой накативших слез.  Когда же до богини долетел смысл окончания фразы, сердце ее рухнуло в пятки, она закусывает губу, чувствуя привкус крови во рту. Ее более не тревожит холод синего пламени, внутри все вскипает и возникает лишь одно желание – сделать больнее. Руки богини более не сжимают плечи в попытке согреться. Они опускаются вдоль тела, взгляд же она не отправляет вслед за ними – теперь Персефона смотрит прямо в глаза мужа. Она видит в них искры и холод. Разум буквально вопит, что оба они уже и так практически перешли черту, возврат за которую будет не возможен. Но боль и обида берут свое.
Выскажи кто-нибудь раньше, что дело дойдет до такого, тому «счастливцу» Персефона просто бы рассмеялась в лицо. Богиня не любила говорить о них с Гадесом с другими богами, которых в изобилии встречала на Олимпе. Не пыталась рассказать о своей жизни в новом доме. Может в этом  и была ее ошибка, слишком много друзей она не имела, следовательно, и поделиться переживаниями было не с кем.   
Что же с нами стало? Отчего твое синее пламя обжигает меня, грозя сжечь дотла, вместо того, чтобы дарить живительную прохладу среди духоты и жара подземного мира? Отчего моя сила обращается в тлен и пустоту и больше не расцветает весенними первоцветами, пробивающимися сквозь бури и снега не желающей уходить зимы?
Персефона сама того не понимая поддается вперед. Она не отрывает взгляд от Гадеса, подходит к нему и, глядя ему в глаза, мягко выуживает из его рук стакан с виски.
- А знаешь, милый, идея весьма неплохая, - она сама удивляется как ровно звучит ее голос, хотя самой ей показалось, что он, натянутый словно струна, изменяется на пол тона на последнем слове. Молодая богиня подносит бокал к губам и опустошает его. Крепкий напиток обжигает горло и прокладывает горячий путь от горла до желудка. Богиня никогда не любила крепкий алкоголь подобный этому. Непривычное чувство было хоть и не в новинку, но все же было не приятно. Она предпочитала прекрасные творения Диониса в виде вин, которые лишь слегка куражили и приятно кружили голову. Этот же алкоголь не вызывал таких чувств. Она почувствовала, как засосало под ложечкой, а во рту возникло не приятный привкус со спиртовой отдушиной. Богиня закрыла на миг глаза и поднесла ко рту руку тыльной стороной ладони. Она шумно вздохнула и через мгновенье резким отрывистым движением отправила бокал на мраморный пол.  - Где ему самое место, рядышком с вазой, - звук бьющегося стекла эхом разнесся по кабинету. Мириады крохотных осколков разлетелись по полу и теперь завершали картину, начатую фарфором, бывшим когда то вазой.
Это заставляет застыть на месте и закрыть глаза. Девушка зажмуривается с такой силой, что на лице пролегают крохотные морщинки около век и хорошенького носика. Она кивает головой, словно отнекивается от чего-то  или пытается в полудреме прогнать преследующие ее кошмары, постоянные спутники ее снов в последнее время. Она до конца не верит, что все это происходит с ними наяву, а не в страшном сне.
Персефона открывает глаза, но перед ними лишь фарфорово-хрустальное месиво на мраморном полу, а в голове все тот же голос  орет, успев охрипнуть о том, что уже сотворено достаточно, что есть смысл оставить все как есть, ретироваться, удалиться, переждать, но тут внезапно возникает и другой голосок. Сначала он словно шуршание шелковых одежд в отдалении, которые внезапно разорваны порывами ветра,  шепот в ночи, нарастающий до надрывного крика, и теперь он во все услышание твердит о том, что если не скажешь теперь, потом это уже не будет иметь никакого смысла. Если уж и сжигать, то не только мосты, а весь замок вместе с его жителями. 
Ты сам этого захотел, любимый.
-  По крайней мере теперь я смогу вздохнуть спокойно, впервые за очень долгое время, вдали от этого кошмара, сотворенного обитателями твоего драгоценного царства, - Персефона выделяет голосом последние слова. Силы постепенно покидают богиню, напряжение лишь нарастает, поглощая их ненасытно и жадно, она больше не сдерживает себя ни в словах, ни в эмоциях. Она не желает больше заботится о других, нет, скорее, она осознает, что если сейчас не сможет помочь себе, то и остальным от нее будет мало толку. Пусть сказанное и обвиняет всех лишь косвенно причастных  - Танат не причина всех бед, а Арес с сыновьями и вовсе не принадлежат к царству Аида, это давало лишь повод направить скопившееся эмоции хоть куда-то. Это заставляет задуматься и молодая богиня прислушивается к звенящей тишине вокруг. То ли все дело в звукоизоляции кабинета, то ли все царство Гадеса замерло в ожидании решения своих правителей, - Начиная с тех самых пор как думала, что выйдет обмануть богов и эти зерна чертового граната ничего не значат.
Но ведь так было не всегда.
Персефона хотела было просто развернуться и уйти. Но именно в этот момент она встретилась взглядом с Гадесом. То, что она в них сумела увидеть такое немного забытое за эти несколько лет, но родное, то, что заставляло сердце биться чаще.
Нахлынувшие воспоминания были четки и красочны, как будто это было вчера.
Она гуляет по лугу на острове Крит в окружении нимф. Юная и прекрасная богиня срывает растения и вплетает их в красивый венок, но они при этом и не думают вянуть – ее сила защищает их от этого. Персефона смеется заливистым смехом и направляется к чудесного вида цветку, который стал бы великолепным завершающим штрихом для венка.
Вслед за сорванным цветком прямо из-под земли возникает колесница, запряженная вороными лошадьми, а ею управляет сам Гадес. Персефона лишь с почтением кивает  дяде, старшему из Триумвирата и уже разворачивается, чтобы уйти вслед за нимфами, но сильные руки бога хватают ее, а колесница уже мчится в даль.
Спокойный голос сообщает ей, что сам Зевс дал добро на их союз, а Персефона лишь отодвигается подальше сидя на кровати спальни, она поджимает ноги и обхватывает колени руками. Она быстро встает  и отпихивает рукой поднос с едой, столь аппетитной и соблазнительной, богиня кричит, что Деметра все так не оставит, что Гадес еще пожалеет.
Она пытается быть милой, словно сменила гнев на милость. Даже присаживается рядом, улыбается и берет Гадеса за руку. Ему явно по душе такая перемена настроения. Но как только он слышит заветное «Отпусти», он лишь смеется над неудавшейся попыткой перехитрить его. Еще никому этого не удавалось. Гадес умеет видеть на сквозь как богов, так и людей.
Она возвращается после полугодового отсутствия и попадает прямо в объятия супруга. Слова особо и не нужны – оба знают и могут понять  друг друга без слов. Много же времени потратила Персефона, чтобы изучить характер и привычки супруга, но даже не смотря на этот факт, она не могла предугадать исход его решений или поступков.
Она просыпается ночью от очередного кошмара, завладевшего сновидениями богини,  и лишь голос Гадеса и объятия помогают прогнать дурные сны.

Теперь же его голос отстраненный и от него веет прохладой безразличия. Но ведь так было не всегда.

+1

6

Откуда брались силы? Откуда бралась эта злость, ненависть и стремление причинить родному существу невероятную боль?

> готовы вы ли разделить между собой моменты горести и радости? поддерживать друг друга в болезни и душевных терзаниях? разделяя боль и счастье до конца дней своих и умереть в один день?

Сколько раз на дню в мире звучит подобная клятва из уст христианина во славу бракосочетания тех, кто решил держать слово и перед собой, и перед Господом, делая его свидетелем своих клятвенных слов? Аид был свидетелем тех времен, когда подобные клятвы имели реальную силу и были весомы для смертных, искренне верующие в силу и власть Единого бога. Но время изменило и это… всё чаще для смертных заветные слова становились лишь красивой игрой в «счастливую жизнь» ради самого ритуала, а кто и по расчету; по указу своих родителей, которые знали, что будет ЛУЧШЕ для их чад. Точнее… они ДУМАЛИ, что знают. Многие ли из тех счастливы в браке; искренне ли они повторяли слова священника, глядя друг другу в глаза? И… соблюдали ли они свою клятву верности до гробовой доски? Гонясь за современностью люди всё чаще начинали задумываться и мирском, о своих пожитках и о том, какое будущие будет уготовано их поколениям; в то время как древние греки и жители Олимпа не отказывались от своих вековых традиций и заботились совсем о другом, задаваясь вопросами о вечном и о смысле всего того, что происходит на земле.
Так и Аид никогда в своей жизни не задумывался о клятве верности, хоть и слышал её ни раз. Смысла он в этом не видел и был доволен тем как складывалась его жизнь с молодой женой, с которой ужился мужчина и без всяких свидетелей и клятвенных слов перед алтарем. Даже при том, что история их началась с глобального скандала и раздора Олимпийцев, выставляя самого Аида в дурном свете, это не стало причиной их ненависти или упрёка. Нет, не сразу конечно, но всё же богиня прониклась к мрачному Гадесу и смогла отыскать свое счастье даже в таком мрачном месте, как Подземное Царство Мёртвых. Чему покровитель теней был несказанно счастлив. Он научился улыбаться и отвлекаться от печальных раздумий, когда Кора врывалась в большой и мрачный зал, принося с собой аромат полевых цветов и спелых сочных плодов яблонь, груш и сливовых деревьев. В те времена мрачный Гадес познал счастье, которое стало для него доступным явлением, а не далёкой сказкой одной из тех, что пересказывали смертные друг другу, не переставая молиться своим богам.

< он не мог до конца поверить в то, что это происходит именно с ним наяву >

… те люди, верующие в богов, от чего-то уверенны, что небожители ведут праздный образ жизни и понятия не имеют о том, что есть труд; тяжелый и угнетающий труд, отмахнуться от которого нет никакой возможности, поскольку сопровождается он ответственностью, не смотря на усталость в теле
хотя и боги бывают разные; и стоит признать, что многие из них как раз-таки ведут праздный образ жизни и не стесняются демонстрировать это перед всеми, вызывая скрытное чувство зависти у смертных, чьи руки огрубели почти с самого детства, копаясь в земле и занимаясь уходом оливковых плантаций и виноградников…
и есть те боги, на долю которых выпало быть в трудах всю свою жизнь

>  мир Подземного Царства тих и мрачен, словно место это подверглось чарам проклятия, кто повергло Царство в вечные туманные сумерки, куда не просочатся лучи солнца, и луна не отразится Луна в водах реки. Понятие «день» в Аиде растворяется среди стенаний теней под Стенами Плача, а само «время» здесь не имеет своей силы и разбивается о большие широкие ворота, признавая своё поражение… но даже здесь – в Царстве Мёртвых – случаются тяжёлые времена, когда Гадес вынужден уделять всё свое внимание обязанностям покровителя и подолгу бывать за приделами замка на Поле Мук, решая судьбу той или иной души, которая жизнь свою провела недостойно, за что и предстоит расплачиваться после смерти.

…ещё одно заблуждение смертных и не только о том, что судить поступки и придумывать достойное наказание той или иной душе – это занятие увеселительное и отлично повышает тонус (!)

утомленный Гадес наконец освободился от своих дел и смог вернуться во дворец, где было прохладно и тихо, а главное – ни души. Проходя по коридору, освещенного бледно-синими факелами, мужчина пытался ответить самому себе на один вопрос:
– чего я хочу сейчас?
и не мог дать ответ… он не был голоден и в сон не тянуло; было лишь утомление, но и это состояние казалось вполне терпимым и не гнало Аида в свои покои, где он мог бы улечься на просторном ложе и отрешиться от мыслей.
Но вдруг!.. лёгкий порыв тронул стопы и совершил попытку приподнять полы тем-синего хитона, теряясь в складках одежды.
– откуда здесь взяться ветру?
Заинтересованный бог повёл головой и направился в ту сторону, откуда шло дуновение. И, чем дальше Гадешь шёл по коридору, тем сильнее ощущался ветер; но он оставался таким же мягким и лёгким, с присутствием сладковатого аромата; его порывы несли в себе уютное тепло. Гадеса тянуло к источнику, от чего мужчина ускорил свой шаг, но сохранял спокойствие и до последнего оставался терпеливым.
– когда-нибудь я окончательно свыкнусь и перестану удивляться.
Думал про себя Аид, на лице которого заиграла лёгкая улыбка, когда мужчина, ещё на подходе, точно знал то, кто же впустил в его дворец летний ветерок и привнес сладкие запахи.

Огромный зал встречал своего хозяина с широко-раскрытыми дверями, позволяя взгляду сразу же узреть картину танца и потеряться среди зелени и ярких красок цветов, что в Царстве Аида есть уникальная редкость и небывалое чудо. Только сейчас Гадес припомнил недавний разговор его с Персефоной, которая уже неделю как назад вернулась с острова Крит, стоило сорваться с ветки первому пожелтевшему листу клёна и коснуться сухой травы. Это было второе лето, которое супруги провели порознь, соблюдая уговор Деметры в свидетельстве Зевса – верховного бога Олимпа.
Мог ли в прошлом Аид представить себе, что разлука с кем-либо на три месяца может обернуться для него разлукой в мучительно-долгие три месяца?
Но не о себе беспокоился Гадес, а расположение Персефоны к его присутствию и к обитанию в Подземном Царстве, куда богиню уволокли силой более двух лет назад… Не говоря уже о той хитрости к которой прибегнул Гадес, угостив девушку зёрнами граната.
– голубка? – подает голос Аид, проходя в большой зал, который был отдан в бесспорное владение Персефоне, которая с вдохновением взялась за его пространство.
здесь расцвели душистые цветы, а под ногами раскидывался мягкий мох и сочная трава; по стенам вился дикий виноград, обвивая своей лозой оконные проёмы и спутываясь с ветвями других деревьев. Аид шел по траве босыми ногами, оставив свои сандале за порогом, где заканчивался чёрный мрамор; шел и оглядывался по сторонам, а на лице его было лёгкое изумление, что крайне редко случалось с мужчиной.
– твоих ли это рук дело? я не сомневаюсь… какой же дивный сад! Персефона?
Аид склоняет голову, отодвигает рукой широкие листья папоротника, пробираясь глубже. На мгновение дыхание сбивается от внезапного волнения, когда никто не отвечает ему.
– где же ты?.. – шепчет мужчина, высматривая среди деревьев и кустов свою супругу

+1

7

Зачем кричать,
Когда никто не слышит.
О чем мы говорим...
Мне кажется,
Что мы давно не живы
Зажглись и потихоньку догорим.

Представшая в воспоминаниях картина настолько реалистична, что рука невольно подрагивает в порыве дотянуться до этих практически осязаемых моментов прошлого. Глаза, глядящие вперед, сквозь окружающее пространство не выражают больше ничего. В них нет ни отчаяния, ни обиды, ни желания предпринять хоть что-либо. Лик богини, пронизанный лучами солнца, которые заставляют ее кожу светится изнутри обновлением и жизнью даже здесь, где от светила остаются лишь воспоминания, меркнет. Сама того не замечая, она уже давно не излучает того, за что прозвана Несущей весну. Она уверена, взгляни сейчас она в зеркало, оно покажет всю ту же молодую девушку – лицо не тронуто морщинами, а лишь прикрашено веснушками, кожа все также гладка и если приглядеться излучает жизнь, губы также полны краски и в полуизгибе улыбки должны выражать радость, как и светящиеся задором и шальным огоньком глаза.

Очень удобная маска

За эдаким фасадом не разглядеть, что чувствует богиня. Каждый прожитый год, столетия и тысячелетия. Гнет прожитого времени и пережитых событий разом наваливается на хрупкие плечи Персефоны.

Верно так себя чувствует Атлант держа небосвод   

Они заставляют плечи опустится и поникнуть. И где только взялись силы не опустится на мраморный пол, выглядевший столь удобным и манящим простотой убежищем. Более ей не нужны престолы и регалии царицы, все чего желает ее сердце простого убежища. Возможности отпустить все и дать время собственным эмоциям перестать затуманивать разум. К горлу подступает ком, ноздри вдыхают запах наэлектризованного воздуха кабинета.

Нет, не бывать этому

Богиня не ищет более поддержки в супруге. Раз уж все дошло до этого, не жди утешенья в других. Вот она свобода. Свобода высказать, нет, выплюнуть в лицо недовольство, боль, гнев, отчаяние. Похоже над ней больше не властна древняя клятва. Она вольна делать, что пожелает, с  уст любимого сорвались слова, подтверждающие это.
Вкус такой свободы слишком напоминает привкус тлена во рту. Ни этого она искала, ни этого желало ее сердце. Она не чувствует облегчения. Часть богини ликует и требует немедленного исполнения собственной прихоти – покинуть этот мрак, где в каждом углу немые призраки разрушения и человеческих страданий голодными до утешения глазами глядят на богиню весны. Голос внутри шепчет, о том, что ей не место здесь, что пора уходить, пора двигаться дальше, раз даже Гадес желает этого. Персефона закусывает губу и пользуясь моментом, пока супруг отчего-то погрузился в раздумье, смотрит на него. Гадес, подобно одному из немногих своих изваяний в городах Древней Греции, выглядел спокойно и даже умиротворенно. Она глядела на супруга и отчаянно пыталась найти в противовес желанию сейчас же покинуть Аид, идя на поводу уязвленной гордости и задетым чувствам, хотя бы малейшую причину остаться.

Любовь?

Слова сказаны. Окончательно и бесповоротно. Боль причинена, а недомолвок более нет.

Разве не этого они всегда хотели? Только правда и свобода действий.
То, что он причинил боль, любовь из сердца искоренить не сможет. В те несколько мгновений пару минут назад, когда Персефоне показалось, что она вполне способна вместо того чтобы разбить стакан, поднять руки и, сжав кулаки, молотить грудь стоявшего рядом Гадеса, чтобы вызвать хоть такое-то проявление чувств, отличных от обычной гаммы его эмоций.   
Не сможешь помочь себе сама, никто не сможет.
Принцип по которому она, похоже, отныне будет существовать и дальше.
Слова сказаны. Стоит ли добавлять еще что-то к этому.
Мысли богини столь лихорадочны и кромешны, она не знает, что же делать дальше. Разум упорно говорил, что может и стоит дать ход сложившейся ситуации. Много ли богов на ее памяти продержались в идиллии столь долго. Почти никто. Богиня устала быть свидетельницей вечных склок и споров олимпийцев друг за друга. Персефона давным-давно не была наивной, ей было ведомо о том, какой смысл вносит Гадес в слово верность. Она и не ждала, что олимпийцы в этом вопросе будут подобны людям. Слишком уж сложны они для понимания смертных. Они, пусть и похожи, но во многом и отличаются. Смертным никогда не понять всю бренность бытия бессмертного существа, призванного исполнять свой долг. Вот и сейчас богиня испытывала давление всего этого. Вряд ли человек способен выдержать все, что чувствовала Персефона и не сойти при этом с ума, он волны нахлынувших эмоций и чувств. В подобные моменты она так завидовала супругу, который умел сохранять спокойствие и безразличие с казалось бы с такой легкостью, будто это пустяк, ничего нестоящая мелочь. Это в нем и привлекало и отталкивало одновременно. Это давало чувство надежности и безопасности, но это и мешало порой чересчур эмоциональной богине, так легко выражавшей свои чувства – любовь, восторг, удивление либо спонтанно нахлынувшую нежность.

Персефона делает вдох, изо всех сил она пытается оттянуть момент выдоха, задержать дыхание – будто это отстрочит хоть на несколько мгновений то, что придется сделать. Она прикрывает веки и пытается запомнить все до последней детали, удержать в памяти каждое сказанное слово, каждую интонацию, будто это будет неким гарантом того, что все, что она намерена делать дальше правильно и не вызовет сожалений потом.
Тягучая, звенящая тишина, образовавшаяся в кабинете, лишь прибавляет образовавшейся пропасти больших размеров. Девушка практически не в силах больше терпеть.
Пусть все так, но ведь были и прекрасные моменты и их ни одно бедствие отнять не сможет.

Персефона в последний раз в этом году оглядывает раскинувшиеся луга и леса, которых краски осени еще не коснуться несколько дней. Она уж позаботится от этом последним взмахом руки, наполняя напоследок своей магией природу, оставляя ей свой прощальный дар. Она входит в Аид и медленно направляется в тронный зал. Степенно и царственно, позволяя царству супруга наполнится запахом цветов и луговых трав, сочных летних ягод, поглотивших в себя солнечный свет. Взмах за взмахом и под ее подступью босых ног пробивались зеленые ростки и мягкий мох – в ней еще теплится напитанная пребыванием в землях людей магия, позволяющая творить подобные фокусы в чертогах царства мертвых. Богиня подходит к дверям и наблюдает за тем, чем заняты обитатели владений супруга. Она тихонько отворяет дверь и заходит, но коварный, своей быстротой распространения запах, исходящий от нее опережает Персефону. Гадес, занятый переговорами с Танатом отвлекается на мгновение. Он догадался. Нет причин подкрадываться. Теперь она мелкими шажками быстро преодолевает довольно большое расстояние, подобно небольшому цветочному вихрю и устремляется к Гадесу. Остальных обитателей словно и след простыл, они хоть и угрюмые, но понятливые – следующие пару часов супругов будут волновать лишь они сами. Богиня обнимает мужа, прижимаясь к нему, чувствуя его прохладу, которой так не хватало. От нее не скрыться тому, с какой жадностью он вдыхает аромат, исходящий от жены и позволяющий окунуться в весну, тепло и ощутить на себе яркость красок жизни и обновления. 
- Так уж тому и быть, любовь моя, - слова даются трудно, богиня произносит их негромко, она опустила взгляд и не может себя заставить взглянуть любимому в глаза, нет только не сейчас – ей придется это сделать, когда она будет проходить мимо него, но сейчас она не желает терзать ни себя ни его. Она не желает видеть в его взгляде безразличие, с которым он произнес предложение о расставании. Или же он верил, что до этого не дойдет? Она и сама до конца не верила.

Слова сказаны. И даже при желании не повернуть время вспять.

Гори но не сжигай,
Иначе скучно жить...
Гори но не сжигай, гори.. чтобы.. светить!

Отредактировано Persephone (30.05.18 08:45)

+1

8

Картинка прошлого так ясно предстала перед внутренним взором яркими красками и четким изображением, словно мужчина просматривал кадры, записанные на видео. Ему мерещились звуки и запахи, кожей своей он ощущал то тепло и стремился погрузиться в глубину прошлого, где не было места для тревог и вынужденного молчания. В те годы Персефона баловала мрачного супруга своего звонким смехом и делилась беззаботными мыслями; а Гадес в свою очередь внемлет словам богини и держит глубоко мыслящий ответ – в этом была разница супругов. Вечно молодая девушка живёт настоящим и не тешит себя мечтаниями о далёком будущем; ей куда интереснее получать от жизни приятные моменты здесь и сейчас; Персефона из тех, кому интереснее самой придумать колесо и рассказать фантастическую сказку. В противовес чему Гадес, не наделенный богатой фантазией творческой личности, видит мир иначе, умея проводить параллель между прошлым и настоящим, рассказывая Коре про Алхимика и смысл поиска Цитадели; в философию углубляясь, Гадес не раз становился свидетелем, как на руках его засыпала возлюбленная, усыплённая его речами. И те, кто мог наблюдать эту пару со стороны, часто удивлялись, как им удаётся уживаться вместе и разделять столь светлое чувство – любовь. Но именно этим различием Персефона и Гадес дополняли друг друга, удерживая идеальный баланс своего брака, довольствуясь абсолютным комфортом и поддерживая друг друга как словом, так и делом; способные улавливать настроение и душевное состояние партнёра, точно зная, как вести себя, дабы не причинить ещё больший вред.

- я люблю смотреть, как ты танцуешь
- хоть раз бы присоединился ко мне в танце

мужчина лишь кивает головой и чуть улыбается, не пропуская ни одного грациозного движения, когда порывы ветра взметают лёгкие ткани одеяния и заплетается в светло-русые волосы. Богиня стала ему музой, вдохновением и глотком живительной воды, она его прозрение и воплощение светлого пути во тьме, коим окружён был Гадес до встречи с Персефоной; предполагая, что жизнь его никогда не изменится, в Подземелье не просочится солнечный луч, с чем мирился грек и никогда не требовал большего от жизни.

- тебе надо чаще подниматься наверх к солнцу, милый, а то совсем бледный
- не вижу смысла, ты для меня солнце, милая, и большего мне не надо

// видение тает, свет сужается, и Гадес медленно открывает глаза, словно он находился в глубокой дрёме и только-только отошёл от сна, пробудился; разум заполнен туманом ускользающих образов, зрение не способно пока сосредоточиться на каком-либо предмете и видит лишь размытые объекты. Прикрывая глаза вновь, мужчина вскидывает голову и носом ловит воздух, в котором ещё остаётся след сладковатого аромата полевых цветов, но Аид точно знает, что, когда он откроет глаза, то увидит лишь опустевший кабинет и россыпь белого фарфора с мёртвыми цветами на чёрном мраморе. Аид не из тех, кто будет заниматься самообманом или тешить себя иллюзиями, оставаясь с закрытыми глазами и выдумывая себе фантомные запахи и тёплые потоки; он позволяет привычному холоду и мраку обступить себя, теням подобраться к ногам и заползти в складки одеяния, в очередной раз убеждаясь в том, что с мраком Гадесу идти по жизни вечно, ибо во мраке он был с рождения и был воспитан тенями да холодом. Они поддались его власти и всегда будут ластиться к ногам и срываться синем пламенем с кончиков пальцев; огонь который не дарует тепло, но позволяет видеть действительность трезвым взглядом без лишних иллюзий, не обнадёживая. Он не обманет, не придаст, но и душу не облегчит…

Гадес мог бы воспользоваться моментом и сделать вид, что недавнего разговора не было, что ему всё это привиделось, как и зелёная сочная трава под ногами, дивный запах спелых фруктов; никакого похищения не было, как и чистого неба над головой и дивной богини, гуляющей на лугу среди цветов с певчими птицами. У покровителя Аида найдутся дела, коими он сможет занят свой разум и руки, избавляясь от путанных мыслей и воспоминаний, что волнами накатывают оглушительно, прибивая к камням безмолвное тело. Не это ли разве говорить об усталости Гадеса, у которого более нет сил на ссоры и терпения оставаться покорным слушателем даже тогда, когда не шевелятся чужие губы, а лишь взглядом обвинения провожают повелителя Аида столь неприкрытым, что ощущается почти физически на лопатках и побуждает плечи опускаться ниже.

Сколько можно терпеть?

Бессилие копится в нутре, как отравленный запах копоти в лёгких, тяжестью давит на солнечное сплетение и пробуждает гнев – ответная реакция и способ самозащиты, когда сам Гадес устремляет свой взгляд, пронизанный бескрайним холодом и предупреждающий об опасности тех, кто решится высказаться недобрым словом в сторону Повелителя Мёртвых.

Он устал… устал от того, что более не властен над настроением Персефоны, которая стала более молчаливой и хмурой; она не говорила всего того, что было у неё на духу, от чего закрадывалась мысль, словно супруга избегает мужа и ищет уединения. Гадес не из тех, кто распознаёт намёки, а выводы он строит на том фундаменте, что видят его глаза и руками можно ощупать предмет реальный, без фокусов и увертюр, покуда мужчина из породы практичной; не дано ему выуживать из чужого молчания крупы информации и действовать соответственно, лишь чутьём он догадывается, что с возлюбленной что-то не ладное. А что именно?.. ему было бы куда проще, позволь себе Персефона вольную выпустить пар и обрушиться на Гадеса со всей своей злостью и обвинениями, а не кутаться в тенях, скрывая в ладошках последние ростки молодой пшеницы. Он ведь видел, как сжимались её кулачки, как Кора прикусывала нижнюю губу и сдерживала себя, была как натянутая струна арфы, о которую можно пораниться, стоит задеть пальцем.

нет

всё

хватит

Гадес отпускает её, даруя вольную, чувствуя себя при этом каким-то крепостным на подкорке сознания, от чего вновь обращается к крепкому напитку, изготовленный народами севера, где холод принудил их к этому; а вот Гадес пользуется дорами скандинавов лишь с одной целью – отвлечь свой разум и опьянеть быстрее, покуда божественный напиток Диониса не властен более над мрачным греком и не пьянит его разум, лишь жажду утоляет и балует виноградными вкусами.
И пусть сегодня всё закончится именно так.

…он почти забыл, точнее… постарался не вспоминать, уделяя больше времени делам насущным, до сих пор разбирая на пару с собратьями завалы, кажущиеся бесконечными, оставшимся им в наследстве после войны. Но всё же, Гадес улавливал в своём замке тонкий аромат, к которому прислушивался с тревогой, всё так же терзаясь сомнениями, от чего взгляд его и речь были несобранными. Это не скрылось от постороннего внимания, так что… когда молодая жена появилась в зале, все предпочли оставить супруг и дать им свободу действия и личное время. Гадесу показалось, что все-все в Подземелье прекрасно понимают то, что происходит, вот только до самого властителя никак не дойдёт; ведь он покровитель смерти, а нет ничего понятнее чем смерть, в отличии от капризов природы, когда той вздумается устроить неурожай в следующем году…

// пальцы заплетаются в светлые волосы, веки накрывают усталые глаза, позволяя полностью раствориться в дарующем тепле
- береги себя только, умоляю
их любовь прошла? страсть унесло ветром или сожгло вместе с посевами – не важно, Гадес всегда будет готов помочь Персефоне и не станет колебаться стоя у порога, когда до боли знакомый женский голос позовёт его. Им просто нужен отдых, им нужно набраться сил, чтобы как прежде быть опорой друг другу, а не обузой и головной болью.

Гадес отпустит свою голубку за сим, чтобы той было удобно расправить крылья и покорить бескрайнее небо, облетая весь свет с благой вестью о мире

- я понимаю, что здесь тебе не место, а сейчас так тем более

ладонь скользнула по ладони
и сорвалась
у кончиков пальцев – их последнее касание;

+1


Вы здесь » STORYCROSS » чувствуй спиною юг » point of no return