STORYCROSS

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » STORYCROSS » чувствуй спиною юг » взывая к тебе;


взывая к тебе;

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

а я просто сидел и заплакал. не из-за того, что пытался читать между строк, а просто потому что слаб. потому что достало каждый день начинать заново, искать в арках между луж своё отражение. потому что рассказывать больше нечего да и некому. я обманываюсь каждый день по часам, жить без боли хоть пару мгновений - настоящее счастье. жаль не справлюсь я с этим сейчас. видеть место родное теперь только во снах и в отражении пустых глазниц по утрам, забываться и вспоминать тут же, ненавидеть себя каждую минуту. жаль что время то тянется быстро, то летит на парах, не схватить. зачем жить пустыми словами, если можно так вечно молчать. находить себя только в кровати усталым, самого себя не прощать. не прощать не за то, что устал или сломлен. не прощать потому что ты слаб.

https://i.imgur.com/ebZGHTR.gif

я же просто сидел и заплакал. но не было слёз, не было на лице написано, что мне плохо. но так больно в душе и на сердце будто кто-то дыру прожёг. в твоих глазах - бескрайнее синее небо, в моих - замызганный мокрый асфальт. как побитая псина забиваюсь в углы и скулю, что опять ничерта не смог. всё тот же перекрёсток незнакомых дорог, те же пустые глазницы, уродливые маски-лица, от которых я так сильно устал. как будто ни минуты за всю жизнь не спал, а то и за две - раз за разом проживаю один и тот же печальный сюжет. я художник без кисти, без рифмы поэт, сижу в одиноком месте и тихо на ухо шепчу тебе

без тебя я бы умер, ты веришь мне, нет?

+4

2

https://i.imgur.com/yR1tuRJ.gif https://i.imgur.com/1q61jZd.gif

я говорю, а ветер стонет в деревьях. наверное, пройдёт какое-то время прежде, чем мы всё осознаем. я говорю, а ты стоишь, как послушный манекен с продырявленным сердцем. мгновенье, и целый город разрушен. теперь нам больше некуда деться.
за тучами месяц угрюмый скользит во мгле на встречу непоправимому. и, кутаясь в свой старый шарф, я смотрю,

как солнце встаёт над руинами...

когда живешь в какой-то одной среде, что оставляет после себя переломы, ожоги, гематомы и ссадины, когда привыкаешь к определенным обстоятельствам, то... жить по-другому уже не получится. никогда. невозможно. это определенный ритм. и лишь его ты знаешь, а сердце бьется с ним в унисон, отзываясь на его переходы идеальным стаккато. ты привыкаешь к прогорклым и тяжелым запахам, любого вида парфюм воспринимая уже как нечто чуждое; ты привыкаешь спать на холодной земле, кутаясь в пропитанный твоей же кровью дорожный плащ; ты привыкаешь к тому, что у тебя на сапогах всегда грязь, а подошва не выдерживает и года; ты привыкаешь к жизни никому не нужного солдата, забывая, что за пределами эти черных стен есть и что-то еще, что где-то за ними есть тихая и спокойная жизнь, которая до самой смерти останется для тебя лишь красивой сказкой; ты привыкаешь к демонам за твоей спиной, зная, что самый страшный из них — это ты сам. в венах — война. в сердце — сражение. твое тело — оружие. кто-то рядом говорит о боге, читает молитвы, просит прощения и благословения, но только вот тебе на него — эгоистичного бога — наплевать. вокруг вновь холодает на несколько градусов. это не осень и касающиеся сердечной мышцы ветра, это что-то внутри. и это самое непонятное что-то: черное, жуткое и изуродованное. ты уже заметил? краски этого мира потускнели уже давным-давно, лишь изредка позволяя кроваво-красным бутонам распуститься на полях сражений. роза ветров — единственное, что в этой форме не того цвета. мишени должны быть красными. мишени должны быть четкими. новое звание? пустышка. тебе оно не нужно. что важно? лишь то, что для кого-то оно все еще что-то значит. поможет обмануть.
[indent] канда виноват.

увидеть это тяжело, так как ему непривычно показывать собственную слабость, но у канды юу не так уж и много желания жить. у канды юу уже исходит лимит и на второе небо, — оно все еще в золе и пепле, — а его слепое желание догнать свои же собственные фантомы, которые не один год шептали ему прямо в ухо старые клятвы, уже обрело имя, а затем и могилу. у канды юу не осталось ничего кроме жгучей ненависти к ордену. ненависть эта отдается глухим набатом где-то прямо между ребер, проступает кровью на разбитых губах и искалеченной жизни, оставляя после себя лишь горький осадок и уродливые стигматы. у канды юу нет ничего кроме того самого обещания, что все еще поддерживает в нем жизнь, заставляя его дышать через силу и спину ровно держать. что это за обещание? он дал его сам, когда, выйдя из под разрушенной арки того самого города, что уже никогда больше не проснется, понял одну простую истину — ему некуда идти. что у него есть? ничего. у юу за плечами лишь та самая война, что подарила ему контузию, искусственное тело и разрушенный разум.; у юу за плечами лишь истекающие трупным соком холодные тела и невероятно тяжелая груда ошибок; у него на руках кровь и чужие жизни. он дал самому себе это обещание в тот самый момент, когда перед его глазами вновь появилось лицо аллена уолкера, серое, как и у проклятой семьи ноя. еще одно обещание. канда делает его смысом жизни, единственным верным путем и целью. ничего другого у него больше нет. ничего другого ему и не надо. этого хватит. жизнь аллена уолкера или его смерть...
[indent] канда виноват.

и он признает свою ошибку, не бежит от нее, а уж тем более никоим образом себя не оправдывает. к чему это? ведь это именно его руки искалечили уолкера; это именно он не смог справиться со своим гневом и обидой, что стали для мальчишки своего рода триггером, который помог той уродливой тьме в его памяти открыть глаза, вдохнуть полной грудью пропитанный кровью воздух, а после победно улыбнуться. да, конечно, можно было бы все списать на то, что юу просто сломали, — нои все сделали правильно, — но ему не нужны все эти оправдания. шрам на теле уолкера — доказательство вины. шрам на теле уолкера — печать. но он все еще может помочь. чем именно? юу принимает самое правильное решение из всех возможных — он остается рядом с этим мальчишкой, что сейчас стоит на коленях и потерянно сжимает пальцы в кулак, осознавая, что он ничего не может сделать для своего друга, который до последнего пытался быть рядом с ним, а теперь представляет собой лишь какую-то безжизненную кучку пепла и пыли. это не стеклянная банка. что же это тогда? всего лишь маленький гроб. тим... этот голем всегда был рядом с уолкером, был для него чем-то большим, чем просто живым механизмом и каплей магии, а от того понять чувства мальчишки не сложно. скорбь. боль. отчаяние. канда скользит взглядом по едва дрогнувшим плечам, по сгорбленной и переломанной спине, но не подходит ближе. вместо этого юу отворачивается, оставляя аллена один на один с его болью, оставляя его с куда более способным поддержать его джонни, а там и перепроверяет свой рюкзак, который он должен будет забрать с собой. юу знает, что чувствовать — сложно, но чувствовать — важно. и он чувствует. все чувствует. и от того не подходит. еще успеется. времени будет предостаточно. успокаивает лишь одно. что именно? лишь живые могут чувствовать боль.
[indent] канда виноват.

они с генералом тидоллом уже все обсудили: учитель высаживает канду и уолкера уже на следующей развилке, а сам продолжает путь; тидолл забирает с собой джонни, которого ему было спрятать гораздо легче, чем двух нестабильных экзорцистов и прилагающегося к ним ноя; гилл останавливается в первом же ближайшем городе, внимательно ко всему присматривается, снимает комнату в гостинице, а там и отправляет голлема к канде, если все нормально, а также если в городе полно ищеек ватикана. план был прост, а также и сложен одновременно. почему? канда мог ничего не бояться, так как он ордену не сильно нужен, а при случае он сумеет все прояснить через того же тидолла и остальных, но вот провести уолкера через лес могло оказаться не так-то просто. сейчас за алленом объявлена самая настоящая охота, а своры голодных псов уже готовы рвать на куски свою жертву. задача канды — помочь аллену выжить. но кому это нужно? ему самому. он старается не для ватикана, не для линали, а уж тем более и не для ордена. канда хочет вернуть уолкеру жизнь точно также, как тот вернул ему его. и цена, которую японец должен заплатить за это, его не волнует. собственная смерть? всего лишь искупление. канда смерти не боится, помня, что на той стороне его уже ждут. честно? юу доверяет своему учителю, ставя его в один ряд со всеми теми людьми, что хоть что-то для него значат, а потому даже и не задает ему никаких лишних вопросов; он отпускает с ним джонни, зная, что фрой обязательно доставит того в город, а также никому не позволит ему навредить. более идеального сопровождающего гиллу и вовсе не найти. но если же с джонни все было решено, а план своих дальнейших действий канда уже продумал, то у него все еще оставался один нерешенный момент, который как-то странно смотрел на исчезающий вдали экипаж тидолла. слишком тихий. слишком спокойный.
[indent] — идем.

канда делает пару уверенных, резких и быстрых шагов по направлению к находящемуся неподалеку от него лесу, который должен был хоть на какое-то время сбить поисковых собак черного ордена с их следа, а после останавливается, так как не слышит шагов сзади. глухо. уолкер не двигается. замер. нет, это не аллен. что это тогда? ненормально белая статуя, что слишком отчетливо выделяется на фоне все еще не осевшей дорожной пыли, которая цепляется за него своими невидимыми руками, стараясь вгрызаться в одежду, кожу и волосы. эта статуя смотрит куда-то в небо своими пустыми серыми глазами — не нравятся они японцу — и молчит. честно? уж лучше бы уолкер продолжал кричать, срываясь в истерику и неконтролируемый гнев, обвиняя все и всех в тех бедах, что с ним происходят; уж лучше бы он задавал вопросы, пытаясь выбить из канды нужные ему ответы и оправдания. но ничего этого нет. ни звука. ни единого движения. он все еще не может придти в себя? рана болит? тяжело принять случившееся с големом? канда мог бы все это понять. и он понимал, зная, что аллену сейчас тяжело, но только вот у него совершенно не было времени времени на то, чтобы что-то сейчас ему объяснять, так как в скором времени искатели и экзорцисты узнают о том, что нужного им мальчишки нет в городе, а там и бросятся на его поиски. у брюнета нет на это времени. и они все еще слишком близко к городским стенам. их могут заметить. его могут заметить, а там и доложить в центр, тем самым обращая вся старания канды, который только сегодня принял предложение руководства, в ничего не значащий мусор. нужно было уходить. и именно поэтому канда возвращается к аллену, тяжело выдыхает, тем самым показывая все свое раздражение, которое сейчас ему приходится тут же заглушить, а там и хватает этого клоуна за руку.
[indent] — хватит витать в облаках, мояши! если мы сейчас же отсюда не уберемся, то потом будет уже поздно!

он окликает его грубо, несдержанно, раздраженно, повышая голос и тем самым заставляя обратить на себя внимание. сейчас не время впадать в истерику. они должны уходить. японец тянет мальчишку за собой прямо в глубь леса, тянет его за собой, а пальцы разжимать даже и не думает. почему? у уолкера всегда был топографический кретинизм, — разделяться с ним на заданиях всегда было очень проблематично, — не говоря уже и о том, что он успел пару раз от него сбежать, все еще не до конца верил канде, — но завоевать его доверие молодой генерал еще успеет, — а от того уж лучше было контролировать его передвижения. канда слегка сжимает красные пальцы уолкера, что вызывают в голове непроизвольные мысли о проклятиях и демонах, и даже сквозь перчатку чувствует все эти неровные и шершавые пластины, что представляют собой его странную и словно бы пропитанную кровью кожу. канде плевать на все эти проклятия; он и сам не так уж далеко от уолкера ушел. под ногами хрустят какие-то ветки, а ноги утопают в ковре из опавших листьев. сегодня будет холодно. осень уже на исходе. пальцы брюнета непроизвольно сжимаются чуть сильнее. ни слов. ни напряженных плеч. спина ровная. канда не умеет поддерживать и успокаивать, он не умеет красиво и правильно говорить, — никогда этого не умел, —  но его пальцы все-таки сжимают чужие чуть сильнее, чем это было нужно. зачем? это всего лишь немое «я рядом» и «ты не один», которое, как кажется канде, сейчас и нужно было уолкеру.

небо над ними — осколки. рваные куски металла, разбросанные по горизонту. подкованные тусклым сиянием. небо — будто осколочная граната, что уже дважды распоротая. сажа и уголь. черные кисти и сожженные мечты. религия в руках атеиста. у них с губ срывается едва заметный пар — холодает. и в глазах у обоих тепла ни на грамм не больше. лишь руки горят, отзываясь на кровью истекающие стигматы.

Отредактировано Yū Kanda (01.07.18 16:37)

+2

3

больно.

когда негнущиеся ноги складываются пополам, и позвоночник пронизывает предательская дрожь – больно. когда сквозь искусанные губы свистом пробирается воздух, но вдохнуть не получается, а сердце пропускает удар за ударом – больно. и пальцы стискивают друг друга, впиваются в ладони, по щекам вдоль сотен давно высохших дорожек скользят неконтролируемые слезы – так больно, что нет сил закрыть глаза. где-то там, под рёбрами, где раньше теплилась жизнь, теперь – пусто. теперь она снаружи, скрывается под тонким прозрачным стеклом, такая сухая, черная, словно пепел. теперь её можно пропустить сквозь пальцы или растереть в пыль, размазать по стенам, развеять по ветру. аллен уолкер - экзорцист со светлой широкой душой, говорили они; а вся эта душа обуглилась, иссохла и поместилась в маленькую банку.

это больно.

настолько, что пальцы сводит, а за ними и всё тело по цепочке, и так хочется в криках сорвать голос, разозлиться, выдирать с корнями деревья и обрушать горы, обвинить весь мир во всем, что происходит, и тут же слёзно извиняться; но удаётся лишь судорожно проглатывать солёный воздух и смотреть, пересчитывать, гладить взглядом прибравшиеся песчинки, не упуская ни на секунду. будто вот-вот на неровных краях мелькнут золотые всполохи, соберутся, склеятся, расправятся маленькие крылья, и всё это окажется не более чем дурным сном. не моргать, только не моргать, иначе ожидание окажется тщетным, а хрупкая иллюзия вероятного благополучия исчезнет навсегда.

позади тихо разговаривают. сейчас спроси его, чьи там, за спиной, голоса - не ответит. пусть и слышал их каждый день, то со злобой, то с надломом или с радостью: сейчас они будто чужие. будто скрыты пеленою ливня, такого, что льёт непробиваемой стеной, за которым ни зги не разглядеть. аллен прислушивается, поджимает пальцы ног, на секунду совсем теряется, словно выпавший из гнезда птенец. а с неба все капает. где-то внутри капает, по ушам эти звуки, а на коленях - соленое. это не дождь, это тлеет его сердце. полыхнуло и горело яростно под тихий и такой непривычно мягкий голос канды, заходилось неровным стуком во всеобщем молчании, медленно останавливалось, когда все живые понимающе отходили, оставляя его принять и попрощаться с мертвым.

как будто от этого станет легче.

разве можно считать големом живое существо, способное мыслить, переживать, расти, радоваться и плакать наравне с человеком? разве можно считать его машиной, что бездумно выполняет все приказы своего хозяина, разве можно встать и идти, оставив воспоминания обо всей своей жизни позади? разве можно просто закрыть глаза прямо сейчас, когда время - непозволительная роскошь, и хриплое дыхание смерти раздаётся за каждым поворотом? можно ли, мана? что бы ни случилось, продолжай идти вперёд, говорил ты. знал ли ты тогда, кому это говоришь? знал ли ты, что переломный момент будет именно таким? мог ли ты предвидеть, что настанет час, когда движение вперёд будет означать лишь приближение к собственному концу?

аллен медленно разжимает слипшиеся веки и тускло улыбается. по привычке. дурацкая, отвратительная привычка, совершенно неуместная сейчас, раздражающая и дикая. кажется, никогда в жизни он ещё не испытывал настолько противоречивых чувств. никогда ему так сильно не хотелось закричать во весь голос и в то же время спрятать свой крик как можно глубже, словно нечто сокровенное. его разрывает изнутри, глаза дерут невыплаканные слезы, а лёгкие сводит судорогой от каждого вдоха. он разгибает колени и прижимает к себе останки лучшего друга, всеми силами стараясь не вминать сосуд в себя слишком сильно. так трудно держать лицо, когда никто, в общем-то от тебя этого и не ждёт, в особенности мечник, которого излюбленные алленом маски всегда выводили из себя. ещё труднее оказывается содрать с губ улыбку, когда полный горечи взгляд сталкивается с глубоким синим. чувств, с такой яростью скрываемых, становится слишком.. просто слишком. все выплескивается через край, горло крутит подступающая истерика, а глаза будто выдавливает беспощадно изнутри. и оставить все как есть - нельзя, а уйдёшь - решат, что опять решил сбежать. наверное, когда-нибудь он так и сделает, но не сейчас, не так, не в таком пограничном состоянии абсолютно выбитым из равновесия. одиночество - самое страшное что может случиться с уолкером сейчас.

улыбкой сводит губы, а в глазах плещется немая мольба - пожалуйста, помоги, уведи подальше отсюда, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... улыбнуться чуть шире - для джонни, для генерала, а канде - надломленной гримасой. аллен никогда не выбирал, кому можно показывать истинные эмоции, а кому - маску, так прочно въевшуюся в лицо: аллен просто привык постоянно скрывать свое нутро ото всех, но этот нелюдимый мечник с самого первого дня играючи пробился сквозь годами возводимую стену. он был и остаётся по сей день единственным человеком, перед которым невозможно скрываться. перед которым не получается скрываться. да и, честно говоря, совсем не хочется. и сейчас - канда все понимает. не мог не понять. они уже давно читают друг друга с полувзгляда, дополняют в бою и даже переругиваются в абсолютном молчании. идеальный соперник, идеальный напарник. может быть, когда-нибудь аллен решится произнести вслух то, что уже не раз проговаривал взглядом. может быть когда-нибудь, когда закончится эта чертова война, которой они не хотели, которая ворвалась в их судьбы и перекроила по своему желанию. может быть когда-нибудь, когда аллен увидит в потускневшем небе надежду на завтрашний день, в котором больше не будет страха.

в серых остекленевших глазах облака застыли. всё смешалось, потерялось на мгновение. даже боль отступила, будто бы и не было её никогда. никогда - слишком долго. порой хочется переставить буквы, заменить другими, забыть о том, что всю жизнь мешало дышать. иногда хочется просто жить. наивные существа - люди. [indent]  [indent]  [indent]

а сердце так щемит при каждом вдохе. не боль - проклятие. сбежать бы и скрыться, поджав хвост, найти себе темный угол, сырой - под стать, и скулить всю ночь, весь день. а под вечер подняться на ноги и учиться переставлять их, будто впервые. что бы ни случилось, продолжать идти. как заведённая кукла, машина, как акума. чтобы дойдя до края отдать свою жизнь тому, кто ее с готовностью примет.

отнимет.

тому, кто так бережно сжимает грубую пластинчатую ладонь, на которой каждая неровность отчетливо проступает даже через толстую ткань перчатки. он ведёт куда-то вглубь леса, туда, где редкие сейчас деревья жмутся друг к другу, будто от холода. их найдут, непременно найдут даже в самых непроходимых джунглях. хоть на небо заберись – и оно разорвётся, потемнеет проступающими на нём цифрами – чёрный ковчег отыщет их в любой точке земного шара. и это значит только одно: для того, чтобы скрыться, нужно затеряться вне этого мира. как назло, на ум приходит только одно место.

[indent] - канда..

озвучить свои мысли он не успевает. со стороны левого глаза вдруг щёлкает, и мир резко теряет краски. их нашли так быстро, будто всё это время следовали по пятам. мечнику хватает секунды, чтобы почувствовать присутствие акума – это видно по напрягшейся спине и руке, потянувшейся к мугену – но аллен всё равно чуть сильней сжимает его ладонь, едва ли дольше, чем на мгновение, и тут же отскакивает назад, лязгая острыми лезвиями на пальцах. пояс клоуна мягко окутывает со всех сторон, защищая от бездумных ударов подоспевших противников. выпуклые глаза вращаются на твёрдых масках в разные стороны, выискивая свою единственную цель, единственную жертву, против которой все они бессильны. они ищут его, не понимая, что движутся навстречу верной гибели. из их механических ртов вырывается лишь одно слово: четырнадцатый, а запертые внутри мириады душ молят о спасении. болезненная какофония звуков прерывается лишь тогда, когда уолкер берёт под контроль свой проклятый глаз – он уже давно перестал их слушать. так же давно, как перестал смотреть на искалеченные сущности, в криках срывающие свои призрачные голоса. нельзя взвалить вес этого мира на свои плечи – в конце концов никогда он не прогнётся, скорее продавит. эгоистично, но видеть это каждый раз уже попросту невозможно. слишком больно, слишком страшно.

акума гибнут один за другим. краем глаза аллен следит за перемещениями своего спутника, но в его бой не вмешивается – не рискует нарваться на пару ласковых, да и попросту нет нужды – канда прекрасно справится один. четкими отточенными за годы тренировок движениями он маневрирует между противниками, уходя от каждого удара и не даёт и пальцем себя коснуться. исключительное мастерство. неудивительно, что уолкер так и не смог ни разу победить его в спарринге. он не сразу понимает, что что-то не так. и как следует проанализировать не успевает: во все тело бьёт резкая боль, и ноги подкашиваются, будто кто-то сзади ударил под колени. усилием воли экзорцист давит в горле ошарашенный вскрик и грузно валится на землю. произошедшее укладывается в голове не сразу, а только после того, как мощный удар отбрасывает его на несколько метров назад. столкновение с широким стволом дерева выбивает из лёгких весь воздух, и на секунду аллен забывает, что такое дышать. словно рыба, выброшенная на берег, он сжимает и разжимает губы в попытке вдохнуть и упрямо сжимает правой ладонью левое запястье, разрывающееся на лоскуты.

клоун снова отторгает его.

от бессилия хочется смеяться. от жгучей боли, раздирающей тело, хочется рыдать. два оставшихся третьих уровня вприпрыжку придвигаются, а уолкер не может и пальцем пошевелить – лишь растягивает губы в улыбке. силы в нём хоть отбавляй – выбил бы челюсть кулаком, будь перед ним люди, а не уродливые механизмы, запрограммированные на убийство. он пытается воззвать к своей чистой силе, как сделал это однажды – в азиатском подразделении – когда оказался в таком же шатком положении, но отклика не получает. тогда он мог хотя бы видеть и чувствовать её, но теперь перед глазами лишь два осклабившихся лица и белая пелена боли. на секунду вспыхивает слабая надежда, что клоун вот-вот одумается, выскочит вперёд и укроет белоснежным покровом, но тут же гаснет, разрубленная напополам острым лезвием мугена. аллен выравнивает дыхание и погружается в недра памяти, слабо улыбаясь собственным мыслям. если с тобой что-нибудь случится, я за тобой не вернусь, - говорил канда когда-то очень давно. или совсем недавно? воспоминания, свои и чужие, так крепко переплелись, что понятие времени начало размываться. кажется, только вчера хмурый экзорцист с такими колкими словами отвергал протянутую руку, а сейчас – вернулся. снова вернулся, чтобы спасти. даже если для этого придётся убить.

в лесу становится тихо.

+2

4

https://i.imgur.com/uHw9WN3.png https://i.imgur.com/femsJlD.png https://i.imgur.com/awYlfk2.png

« — как тебе, канда? встречаться с кем-то лично довольно сложно, не так ли? ты больше не можешь придерживаться своих привычек после того, как решил ступить на этот путь. знаю, ты не хочешь загонять его в угол, но... до тех пор, пока ты не расскажешь ему правду, уолкер просто продолжит относиться к этому с той же болью, как и сейчас. поэтому, давай, скажи ему. ты ведь решил взять на себя это бремя, верно?  »

теплый, усталый и слегка грустный взгляд. по-отцовски мягкий — совершенно непонятный для юу — и участливый голос. слова генерала фроя все еще звучат в голове канды, едва уловимо отражаясь от стен его подсознания остаточным эхо. какого ответа ждал от него генерал? что именно он хотел услышать? японцу казалось, что он уже все сказал. разве нужно что-то еще? если и нужно, то не сейчас. нужно было подождать. у канды в нагрудном кармане лежит та самая щепка, которую он показывал аллену, которая убила тима и обратила его в безжизненный сухой песок. тяжело. жжет. этот странный кусок дерева смог убить голема, которого за все эти годы вообще ничего не брало; этот кусок дерева смог убить сразу же двоих, а он же даже ничего о нем не знает. апокриф. что этой штуке нужно от аллена? почему оно идет за ним? почему оно убило тима? у юу нет ответов на эти вопросы. и радовало только лишь то, что этой тваре не удалось стереть ему воспоминания об аллене, а также о цели своего путешествия. встретятся ли они снова? неизвестно. но в чем-то учитель был все-таки прав. в чем именно? канда совершенно не собирался загонять уолкера в угол, оставляя его и вовсе без какого-то выбора, но также он и прекрасно осознавал тот простой факт, что этот момент обязательно настанет. и в этот самый момент — когда выбора уже попросту не будет, а мир вокруг начнет разваливаться на части — именно он должен быть с алленом, а не черный орден, а уж тем более и не ватикан. и юу никого из них даже и близко не подпустит к уолкеру. хватит. эти люди и без того загубили слишком много жизней, оправдывая себя именем господа и священной войной. у канды на форме роза ветров, серебро и золото, ненавистное звание генерала на плечах, которым он никогда не хотел быть, но он уже больше не считает себя полноправным экзорцистом. не после случая с алмой. не после всей этой искусственной жизни. не после всего того, что уже успело произойти. не после лжи ватикана. и это его выбор. канда будет играть свою роль по последнего вздоха, убеждая черных с золотыми перьями воронов в том, что он все еще в рядах святых, а под его ботинками окропленная кровью священная земля, а не хладный могильник. возвращение долга. жизнь за жизнь. и, как правильно выразился генерал, это его бремя. канда уверенно ведет за собой аллена, но только вот даже не имеет и малейшего представления куда им теперь идти. а впрочем... разве это имеет значение? сейчас им нужно было сбить ватиканских воронов со следа, не позволить ордену приблизиться к себе, — о друзьях приходиться на какое-то время забыть, пожелав им удачи в предстоящем сражении, — а там и убить любую тварь, что захочет протянуть свои руки к этому измученному жизнью мальчишке. у канды нет направления. но у канды есть цель. и этого достаточно.

« — меня не волнует, что случится с орденом. во время миссии в париже я проигнорировал появление в нём частицы ноя. я не доложил об этом комуи, потому что ненавижу орден больше, чем ноев и акума. но теперь сожаление об этом не даст мне спокойно умереть. »

их находят слишком быстро. это даже кажется чем-то ненормальным и неправильным. и лишь вспоминая о том, что внутри уолкера находится еще и душа ноя, которая хотела отобрать у мальчишки его тело и жизнь, а также являлась ярким маяком для всей тьмы этого мира, что был уже давным-давно проклят и забыт все тем же пресловутым богом, то все это уже не кажется таким невероятным. аллен притягивал к себе все эти мертвые души; аллен не мог от них спрятаться или убежать, а только лишь отсрочить момент битвы. иного он не мог. уолкер был истекающей кровью жертвой, все остальные были акулами, что впитывали в себя этот приторный запах, возбуждались, скалились острыми зубами и бежали по следу. проходит всего лишь пару секунд, а мышцы в теле канды тут же напрягаются, стоит ему услышать шорох листьев и тяжелое дыхание, которое явно не принадлежало дикому зверю. свободная рука сразу же тянется к окропленной кровью катане. стигматы напоминают о себе тупой и пульсирующей болью, реагируя на приближение врага не хуже проклятого глаза, что вновь превратил уолкера в странный гибрид человека и машины. еще секунда. канда не оборачивается, но чувствует, как чужие пальцы выскальзывают из его ладони. странное чувство. будто что-то потерял, упустил и больше не сможет удержать. такого раньше никогда не было. но сейчас не время об этом думать. нужно было разобраться с выскочившими из-за деревьев акума.

« —  только я могу распоряжаться его жизнью. »

появление противника вызывает лишь раздражение, что заставляет в напряжении сжать зубы, подавить в себе рвущееся наружу ругательство и скинуть с плеча небольшой рюкзак. эта стычка была для них нежелательна. к тому же канда хочет двигаться в привычном для себя стиле и ритме, не думая о возможных повреждениях, не обращая внимания на хаотичные и резкие удары противника, но только вот теперь он не позволяет себе этого. почему? после сражения с алмой, который даже и не пытался сдерживаться, стараясь убить своего друга, а это и не говоря о самом канде, его тело серьезно пострадало. и та самая печать, что едва ли не заменяла японцу сердце и душу, уже больше не справлялась со всей той нагрузкой, которую она выдерживала раньше. теперь его регенерация не может справиться даже с алкогольным опьянением, выводя токсины из тела мечника гораздо дольше обычного. что это значит? лишь то, что теперь ему надо быть чуть более осторожным, а любое физическое повреждение не будет стерто врожденной регенерацией в течении суток, как это когда-то было раньше. вообще-то канда уже несколько лет назад говорил об этом с комуи, зная, что однажды печать начнет терять свои силу, истратит весь запас своей магии, который никогда не был вечным, а в конечном итоге и попросту убьет его. юу ведь даже не человек, если основательно задуматься над всей его жизнью. кто он такой? всего лишь искусственная жизнь, что должна была повторить предыдущую. у него ненастоящее тело. у него ненастоящее сердце. что в нем настоящего? сознание? чувства? возможно. но если же вернуться к основному вопросу, то он сводится к тому, что долго это тело не протянет. не сможет. и юу всегда это знал. что он может? отдать это тело и эту жизнь совершенно другому человеку. пока еще может. пока он еще на это способен. и если все это означает сражение до своего последнего вздоха, то нет ничего лучше. ведь если говорить честно, то в смерти нет ничего страшного. канда смерти не боится. он уже умирал. его сердце не раз останавливалось во время тестов по синхронизации, а один раз и во время выполнения задания, но только вот ничего особенного после всего этого не произошло. и он всегда возвращался, зная, что однажды вернуться не сможет. и это нормально. это будет правильно. цикл когда-нибудь замкнется. и часть него уже отлетела. все цветы его были вырваны разом и лежали вокруг, разбросанные и истоптанные, медленно умирающие под погребальную колыбельную матила. но это и не означает того, что он должен так просто расстаться со своей жизнью. нет, у канды все еще есть дела в этом мире. ему нельзя так просто умирать. и одна из этих причин сейчас старается отбиться от когтистых лап чудовищ своими собственными силами. мечник же старается быстро уйти с линии удара своего акума, быстро парирует, а после напополам разрубает эти ничего для него не значащие куски железа, что прятали в себе человеческую душу, вложив в удар сразу же едва ли не всю силу, чтобы потом не пришлось кого-нибудь добивать. нужно было все решить одним точным ударом. и так со всеми. ему нельзя допускать ошибок, нельзя подставляться, а уж тем более отвлекаться, но канда не может позволить себе и упустить уолкера из виду. и не зря.
[indent] — тц!

второй апостол наивно поверил в то, что аллен и сам способен справиться с акума, — ведь он все-таки уже опытный экзорцист, а у него за плечами не одно сражение, — но видимо не учел все возможные факторы, которые могут стать для этого мальчишки фатальными. итог? уолкер не справляется. ему нужна помощь. нельзя позволить его подсознанию выпустить на волю ноя, что только и ждет удобного для этого момента. канда резко разворачивается, сапоги скользят по ковру из опавших листьев, но ему удается удержать равновесие, а после за считанные доли секунды оказаться рядом с уолкером, который сейчас явно был не способен сражаться. японец разворачивается так, чтобы не позволить последним двум акума третьего уровня подойти к ним незамеченными, а после парой точных движений — вложенных в них иллюзией — избавляется от этих особо живучих ублюдков, которые видимо не ожидали такого поворота событий, думая, что на третьем уровне они способны на все. но все ли это? нет. будут еще. много. ведь каждый из этих идиотов хочется выслужиться перед графом и семьей ноя, которая тоже постарается не упустить желанную добычу из своих рук. это будет охота. и канда с алленом были жертвами.
[indent] — эй? — повернувшись к напарнику, которому все-таки досталось от акума, канда окликает аллена лишь для того, чтобы тот хотя бы постарался взять под контроль собственную силу, а также сфокусировал взгляд серых глаз именно на юу. не думай о боли. не думай о ное внутри тебя. не закрывай глаза. смотри на него. — тебя не задели?

японец осторожно — лекция джонни на тему плохого обращения с алленом, которую он провел канде перед их расставанием, все-таки возымела какой-то эффект — усаживает уолкера прямо под тем же самым деревом, в которое его несколько минут назад кинули, а сам же критично и холодно осматривает мальчишку на наличие возможных повреждений. задавать же вопросы о его состоянии было бессмысленно по той простой причине, что канда и так знал на них ответы. аллен не в порядке. совершенно не в порядке. тим чертовски хорошо помогал ему прятаться все эти месяца, но не будь голема рядом, то даже и представить было тяжело, что было бы с этим идиотом, который всегда все старался сделать сам. мояши. и вести его куда-то дальше канда сейчас попросту не рискнет. честно? вернись они на несколько лет назад, когда никаких проблем и не существовало вовсе, а японцу было плевать на этого мальчишку, — он был для него пустым местом, чем-то раздражающим и шумным, а это ведь даже речь идет не об историке, — то он бы даже и разговаривать бы с ним сейчас не стал, а попросту пошел бы дальше. но сейчас все иначе. и не только уолкер изменился, но и сам канда что-то переломал в себе после встречи с алмой, заставив свою память разбудить в себе что-то уже давно забытое. что это значит? что он его здесь не бросит. вместо этого юу ставит рядом с алленом их общий рюкзак, в котором была парочка нужных вещей на первое время, а сам уходит бродить по округе в поисках хоть какого-нибудь хвороста, но при этом специально оставаясь в поле зрения уолкера. они должны видеть друг друга.

лес сухой. дождя не было. канда должен был что-нибудь найти. и находит. он собирает немного хвороста и возвращается с ним к аллену, чтобы развести костер. в рюкзаке как раз нашлась и зажигалка, пускай и канда мог бы обеспечить их огнем и при помощи своей катаны. но доставать оружие не хотелось, а также нужно было все делать быстро. когда же мечник перестал возиться с костром, то он еще раз через плечо бросил совершенно спокойный и едва ли не безразличный_привычный взгляд на уолкера.
[indent] — ночью будет очень холодно. — брюнет поднимает взгляд к стремительно темнеющему небу, которое не предвещает ничего хорошего. — садись рядом.

и пускай канда говорит ему «садись рядом», но вместо этого сам же и занимает место возле уолкера так, чтобы самому выставить свои острые колени возле его ног, а мальчишка мог облокотиться спиной ему на грудь, в которой даже и сердца никакого нет, а лишь печать и перевязанная в тугой узел старая магия. но к чему это все? банальная практичность. необходимость. к тому же и плащ у канды довольно большой, так что в таком положении они оба смогут остаться в тепле. но все-таки перед тем как сесть и хотя бы на ближайшее время позволить себе отдохнуть, канда перед этим еще заглянул в рюкзак и вытащил оттуда одну из завернутых в пакет булочек, которыми джонни заботливо с ними поделился, — и ведь успел их где-то купить, — а после молча бросил ее на колени уолкеру. что это все значит? ничего. лишь уже выработанная привычка. ведь не всегда экзорцисты успевают найти хороший ночлег, а гостиницы оказываются и вовсе заняты. и это не учитывая возможные преграды на пути. отчего-то юу невольно вспоминает о том, что лави совершенно не переносит морозов, постоянно заматывается в этот свой неизменно оранжевый шарф и начинает ворчать, если только какой-нибудь поток холодного ветра вздумает забраться ему под куртку. удивительно, но канда действительно обеспокоен тем фактом, что орден потерял всякую связь с отрядом лави. почему он вообще о нем думает? этот рыжий недоумок все-таки был его другом наравне с линали, пускай и временами очень сильно раздражал. но канда не позволяет себе слишком сильно упасть в эти тревоги и переводит взгляд на костер, смыкая кольцо из рук на талии беглого клоуна, так как так было гораздо удобнее сидеть, а также это не позволит аллену лишний раз дернуться. им обоим нужно было передохнуть.
[indent] — продвигаться по лесу ночью будет довольно опасно. — канда расслабленно выдыхает и прикрывает глаза, а сам же вслушивается в любой отзвук, который отражается на барабанной перепонке, отмечая, что самым громких из всех было дыхание уолкера. и это успокаивало. ничего другого ему сейчас и не надо. — но как только ты почувствуешь себя лучше и эта «штука» успокоится, то мы пойдем дальше. нам нельзя останавливаться на одном месте. — голос у юу спокойный и ровный, а слова сухие и максимально информативные. канда вообще не любил попросту тратить воздух и лишние силы на пустую болтовню, а потому всегда старается говорить только все то, что он и хотел сказать.

что у них впереди? лишь пустота. куда им идти? это не так важно. и акума от них не отстанут. если честно, то канда даже и не был уверен в том, что они с уолкером вновь увидят джонни. да, этот парень прекрасный ученый, сейчас он, наверное, старается разведать обстановку в городе, его оптимизм был полез аллену, а также напрочь отсутствовал у канды, но нужно было смотреть правде в лицо, признавая, что в дальнейшем гилл будет только мешать. он все еще человек. он не умеет сражаться. а канда не мог присматривать за этими двумя придурками сразу. и именно поэтому им придется пожертвовать джонни, который, как бы это не заставляло отговаривать себя от подобного решения, пожертвовал всем ради возможности последовать за алленом. юу всматривается в горячие всполохи огня, думая о том, что в конце этого пути могут остаться и вовсе лишь трупы. да, конечно, линали бы сейчас говорила что-то о надежде, о завтрашнем дне и прочей чепухе, но канде все это не нужно. и худое тело в его руках, что слегка дрожало, заставив канду плотнее закутать их в плащ и сомкнуть руки на чужой талии чуть сильнее, уже растрачивало свое последнее тепло и надежду. вокруг них мир целый мир разбитых надежд, судеб, сердец и душ. и они такие же.

изуродованный каждый на свой манер.

Отредактировано Yū Kanda (13.07.18 22:33)

+1

5

выдыхай.

медленно, миллиметр за миллиметром, цепляясь за маленькие трещины на сухих губах, воздух выходит из лёгких, до самой последней капли, до лёгкого помутнения в голове. нельзя расслабляться, нельзя давать себе и секунды на отдых, нельзя терять бдительность, но аллен позволяет себе ненадолго отступить. просто посидеть, прислонившись к шершавому стволу дерева, и лишь поморщиться от ноющей боли в ушибленной спине. бывало ведь и хуже, правда? всегда хочется верить, что когда-то давно было хуже, чтобы убеждать себя в том, что и сейчас сможешь всё пережить.

вера – порой единственное, что остаётся у человека. потерявший веру утопает с головой в зыбучих песках отчаяния. а что до тех, кто по собственной воле от неё отказался?

уолкер горько усмехается и окунает правую ладонь в мягкую сухую листву. жалкое, должно быть, зрелище он из себя сейчас представляет. разбитый, абсолютно потерянный, пытающийся дрожащей рукой зашить растущие дыры в хлипкой связи со своей собственной чистой силой… непоправимо медленный. он попросту не поспевает за этим внутренним разложением. выдрать бы с корнем все эти чувства, неровно бьющееся продырявленное сердце, и даже руку, которую когда-то так стремился вернуть. аллен просто чертовски устал, на несколько жизней вперёд, и теперь, когда финишную прямую своими руками оттолкнул за линию горизонта, вдруг так болезненно захотелось просто сдаться. забыть о том, что давно уже встал на ноги, что дыхание перевёл и решил упрямо продолжать путь, забыть о сверлящем взгляде синих глаз, о тихом низком голосе и вопросах, совсем не требующих ответов. японец оставляет у ног заблудившегося в мыслях экзорциста рюкзак и просто уходит, вполне ожидаемо решив, что двигаться дальше – невозможно. и аллен злится. вот только не на своего напарника, чей силуэт мелькает постоянно в поле зрения [ опасается очередного побега? ], а на себя самого. ведь к каким бы он выводам ни пришел – но юу прав, как ни крути. те времена, когда он мог бежать днём и ночью, не сбавляя скорости, кажутся каким-то нелепым полузабытым сновидением. сейчас же аллен медленно и неуверенно шагает вперёд, в то время как его размытая цель лишь отдаляется.

сквозь сжатые зубы он шипит ругательства и с яростью бьет кулаком о ствол дерева. всю внешнюю сторону ладони саднит и жжёт, но эта боль – именно то, что сейчас так необходимо. как доказательство того, что это тело всё ещё ему принадлежит. до тех пор, пока ещё остались крупицы сил…

выдыхай.

аллен отталкивается от дерева, делает пару шагов в сторону и снова замирает. он словно попал в какую-то временную петлю, из которой никак не может выбраться. казалось бы, вот он – выход, но ноги будто примёрзли к остывшей земле, а руки налились свинцом. совсем как в детстве, когда казалось, что левая рука – проклятие божье, неповоротливая и тяжёлая, отрежь её – и можно было хотя бы в цирк уродов податься. уолкер чуть не смеётся, поднимает ладони и несколько раз ощутимо бьёт себя по лицу – надо хоть как-то прийти в себя, хоть что-то предпринять, ведь не оставаться же им, в конце концов, зимовать в этом чёртовом лесу из-за его пограничного состояния. о своей единственной разумной идее аллен всё ещё молчит, искоса поглядывая на разжигающего костёр напарника. вопрос доверия отпал сам собой – после всего, что случилось, он просто не имеет никакого права сомневаться в намерениях канды, да и, говоря начистоту, мечник на роль наблюдателя подходит лучше всех остальных. если дело примет самый скверный оборот, его рука не дрогнет.

ты ведь для этого и вернулся, юу?

чем ярче разгорается костёр, тем темнее становится небо. усаживаясь прямо на пожухлую листву аллен вдруг думает, что всё это действительно похоже на одно из тех заданий, на которые их с друзьями посылал комуи: если на секунду забыть обо всех невзгодах, что свалились, как ранний снег на голову; если представить, что золотые всполохи – это не искры от костра, а маячащий перед глазами прожорливый голем; если.. а, впрочем, канду даже и представлять другим не нужно – он как обычно хмур и немногословен. вот-вот из-за деревьев покажется рыжая шевелюра, и развесёлый смех лави наполнит эту настороженную тишину, а мечник снова разозлится и вступит с ним в короткую перепалку, из которой, конечно же, выйдет победителем муген. добро пожаловать домой, - шепчет аллен прямо в колени, перехватывая начинающие подмерзать ноги покрепче, и улыбается. о хрупкие стенки растрескавшейся души своими длинными когтями скребётся тоска. по тому месту, что привык считать домом, по людям, перед которыми невольно открывался, по тому времени, когда единственной серьёзной проблемой был вечно ускользающий учитель. уолкер снова не замечает, как погружается в недра собственной памяти, лишь в самый последний момент успевает среагировать, рассеянно ловя что-то, отдалённо напоминающее

[indent] еду.

[indent] ох.

желудок будто запоздало выплывает из комы и слабенько отзывается таким привычным ласкающим слух урчанием. аллен даже припомнить не может, когда в последний раз ел, и эта одинокая булка кажется ему благословением господним, ниспосланным с небес. и съедается она так быстро, что даже становится обидно. экзорцист кидает наполненный грустью взгляд на рюкзак, в котором наверняка что-то ещё осталось, и вздыхает, отдавая бразды правления здравому смыслу. в конце концов, с непредсказуемой жизнью беглеца он знаком не понаслышке. запоздалая благодарность перехватывается налету полузадушенным вдохом, когда по спине, лениво отозвавшейся ослабевшей болью, распространяется чужое тепло, а в поле зрения появляется прядь тёмных волос.

[indent] - к-ка-канда.

голос мечника раздаётся так близко, что аллен дёргается в сторону. от идеи драпануть в ближайшие кусты со скрипом отказывается, ведь в действиях канды нет абсолютно ничего предосудительного, хоть и выглядит чертовски смущающе. а он, словно почувствовав намерения, ещё сильнее вжимает, не позволяя даже вдохнуть. что ж, весьма разумный тактический ход: при таком раскладе уолкеру точно не удастся сбежать. и самое смешное в этом то, что он уже и не пытается. лишь опускает голову, позволяя себе немного расслабиться. закрыть глаза и досчитать до десяти. до тысячи бы досчитал, если бы не растущая неловкость.

[indent] - эта «штука» - моя чистая сила. и она успокоилась, так что мы можем идти, - тряхнув головой, аллен аккуратно разжимает чужие руки, невольно задерживая на них взгляд. неприятное ощущение, пробежавшееся вдоль позвоночника, заставляет поморщиться и пристальней вглядеться в то, чего на этих ладонях быть попросту не должно. он поднимается на ноги медленно, хмурится и долго-долго смотрит в глаза своего напарника.

[indent] - канда. у тебя царапина.

казалось бы, впору только расхохотаться. с их жизнью и рваные раны почти не вызывают интереса, а тут – царапина. на мечнике глубокие порезы заживают, как на собаке, а тут – царапина. чертов баканда. и ведь недаром показалось, что в бою он слишком уж осторожничает. не подставляется лишний раз, опрометчивые выпады не совершает. а ведь раньше с миссий возвращался в изодранной во всех местах униформе, а сам – целёхонький. неужели бой с алмой забрал у него столько сил? или его способность к регенерации начала давать сбой ещё раньше? какого тогда чёрта этот придурок, чуть не распавшийся на атомы буквально на руках у аллена, вернулся к жизни, которая может только ранить? уолкер стискивает зубы, удерживая в себе поток ругани, который обязательно приведёт к драке. а эта вещь – последнее, что им сейчас нужно. лишь сжатые в кулаки ладони и полный отчаянного непонимания и ярости взгляд способен выдать его несостоявшиеся мысли. сейчас ему достаточно того, что канда обязательно всё поймёт. прочитает по лицу, по глазам, по этим рваным шагам и нервному втаптыванию догорающих веток в озябшую землю. поймёт, разозлится, скотина патлатая, и промолчит. дай бог промолчит, иначе быть беде.

[indent] - я дал себе слово больше не использовать его, но идти больше некуда, - всё нутро наизнанку выворачивается от мысли, что это уже вошло в привычку. такая близкая и абсолютно незнакомая песня сама по себе возникает в голове, голосом матери, убаюкивающей своих непоседливых сыновей. аллен снова видит, как покачиваются на ветру золотые колосья пшеницы, слышит звонкий детский смех и вспоминает, что мамины руки пахнут жасмином и свежим пергаментом. это пугает. так сильно пугает, что всё тело сотрясается крупной дрожью. уолкер всё ещё способен понять, что эти воспоминания ему не принадлежат, и от этого становится ещё страшней.

на землю крупными хлопьями опускается снег. здесь нет никакого пшеничного поля. никакого детского смеха. лишь сухая листва, падающий редкий снег и настороженный взгляд напротив. он знает, что с каждым днём всё становится только хуже. знает, что когда-нибудь настанет момент, который для одного из них станет последним. он не отступит от своей цели, и аллену очень хочется благодарить его за то, что остается рядом. и так хочется как следует вдарить по физиономии ровно за то же самое. но вместо этого он лишь протягивает руку к материализовавшимся вратам в приглашающем жесте. со всеми этими нахлынувшими эмоциями решает разобраться чуть позже, ведь сейчас куда важнее безопасность. и самым подходящим местом представляется комната исполнителя. последний раз окидывая взглядом безмолвный лес, аллен шагает в ковчег следом за мечником.

неровными осколками белоснежные врата осыпаются на землю, подобно падающему с небес снегу, и лес утопает в тишине.

+3


Вы здесь » STORYCROSS » чувствуй спиною юг » взывая к тебе;