гостевая правила faq роли амс новости [16.05] удаления [30.07]

STORYCROSS

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » STORYCROSS » чувствуй спиною юг » — towards dark


— towards dark

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

TOWARDS DARK
t h e  wolf // t h e  beast
https://sun9-9.userapi.com/c834201/v834201311/f937d/19Nos_8w8R4.jpg
« sndtrk//: dead man's bones – werewolf heart »

you'd look nice
in a grave
i smile at the moon;
death is on my face
//
and if you wait too long,
then you'll never see
the dawn
again

+1

2

[float=right]http://s4.uploads.ru/LFj34.png http://sa.uploads.ru/8jS6I.png
четыре мальчишки гуляли в ночи
первого – насмерть задрали косматые псы
[/float] [indent] Он не искал, но нашел. Выследил, вынюхал, расслышал. Биение тихое, приглушенное, захлебывающееся будто. Бьется робко об ребер клеть, гонит по слипшимся венам густую, едкую кровь. Не дышит – хрипит чуть слышно, потому что земля мокрая, горькая, в глотку набивается рассыпчатой крошкой, мешает, закупоривает, отнимает кислород, будто в себя впитывает, словно убить стремится, высосать из почерневших легких остатки кислорода или того, что они кислородом зовут от незнания. Дождь не перестает, каплями-стрелами впивается в широкие плечи, пропитывает ткань, пропитывает теплую шкуру и все сразу делается сырым и тяжелым, мерзким да раздражающим, что рычать хочется и скалить пожелтевшие, заросшие камнями клыки. Но все же он ближе подходит, прищуривая пронизанное медными нитями золото глаз, и склоняется ниже, да чернь влажных губ тянет в блуждающей улыбке.
[indent] Волк в такие ночи предпочитает в лагере сидеть, смотреть за пляской трескучего огня, смолить папиросы одну за другой да зубы в потьма скалить всякий раз, когда трещит звонко под тяжелой ногой незваного гостя предательская, паскудная веточка. Волк в такие ночи слушает лесовы шепотливые колыбельные, что ниточка по ниточке сплетаются нестройной паутиной из шелеста гонимой ветром жухлой листвы, глухого треска разлапистых, искаженных (как и все тут) сучьев, да криков дурного зверья, что смерти ищут в прожорливой чащобной тьме. Волк в такие ночи складывает руки на груди и жесткими подушечками пальцев, перебирая по острому лезвию, закрывает глаза, будто те – последние двери его в этот мир, пронизанные сосудами затворки, способные разделить его действительность от его мыслей. Мыслей, в которые он ныряет, что в холодную воду, от которой легкие сводит почти болезненным спазмом и все тело напрягается, вытягиваясь в струну. Волк в такие ночи ищет что-то, не в чащобных тенях, но в той ядовитой темноте, которою сам полон. Да сколько бы не искал – не находит.
[indent] Нынешней ночью Волк не искал ничего, не жаждал ни знаний, ни тайн, но по воле сучьего Леса – нашел. Лес обычно был подобен ребенку – временами капризному, временами смышленому и чрезмерно, конечно же, любопытному – но временами, в редкие моменты прозрения, Лес становился тем, за что его принимали. Силой, требовательной и жесткой, настойчивой, но не упертой вовсе, а скорее неумолимой. Лес гнал его, что неразумного зверя на флажки, подгонял, прикусывал за круп и Волк шел, тихо и покорно, и под его широко раскрытыми, внимательными глазами пролегали золотистые да рыжеватые отсветы. Волк шел, тупыми изгибами костей оставляя глубокие рытвины на древесных стволах. Волк шел, и млековое его дыхание смешивалось с водянистым, вечерним туманом, что вихрилось вокруг и рядом, словно по пятам следуя и держа полупрозрачную, невесомую руку на широком плече ближе к шее, где едва-едва, но ощущался все же размеренный кровяной пульс. Небо темнело над его головой, проклевываясь камнями-точками звезд, и Волку оттого становилось неуютно и паршиво, не от страха вовсе, но от тяжелого, густого чувства в груди. Так могут чуять дурное лишь звери. Так чует дурное и он.
[float=left]http://s7.uploads.ru/6NC0g.png http://sh.uploads.ru/4q90l.png
второй - потонул в мутной реке
никто не сыщет его на илистом дне
[/float] [indent] Лес отступил неожиданно, схлынул как мерзостный, зловонный прибой, оставив его с ощущением сосущего опустошения где-то под ребрами. Волк знал, что так будет, потому что так было всегда – раз от раза, когда пропитанной белесой слизью и заросшей чернотой стволов твари, что-то от него требовалось. Лес – как мистический болотный огонек из народных приданий: заманит, заведет и оставит на перепутье, а там уж делай, что хочешь, да только подсказок не будет.
[indent] Волк увидел не сразу, но когда рассмотрел, кудлатый, усеянный колтунами его загривок приподнялся и ощетинился, да по нервам скользнуло что-то гадкое и склизкое, не то раздражение, не то что-то еще куда более иррациональное. Там было четыре с половиной собаки. С половиной, потому что одна из них была полудохлой, и вывалившиеся из ее распоротого брюха кишки, облепленные землей и еловыми иглами, растянулись на несколько метров, уцепившиеся за выступы корней, пока тварь эта несчастная, суча ногами, силилась уползти от своей боли. Волк размозжил ей голову, даже не думая, череп гнилым орехом хрустнул под тяжелой подошвой и из-под костного крошева брызнуло чем-то белым и чем-то кровянистым, что наполнило воздух невообразимой, тошнотворной вонью, с которой он до того свыкся, что лишь наземь густо сплюнул, не морщась. Остальные четыре отступили без боя, пятясь и виновато поджимая хвосты и уши, когда лишь заслышали тихое, утробное ворчание, грозящее перерасти в рык. Хоть кто-то в этом сраном лесу был ему покорен. Влажный ветер быстро зализал вонь, но свежести не подарил совершенно, потому что все тут вокруг, вся земля эта и воздух едкий, были пропитаны кровью, гарью и отравляющими обоняние миазмами. Ему было и этого достаточно, чтобы сыскать то, к чему он шел так неоправданно долго.
[indent] Временами, Волку мнится, что могила Незнакомца – захоти кто-нибудь её для него выкопать, – поросла бы мелкими, пестро-синими лобелиями, такими же яркими, как чувства злобы и недоброжелательности, которые ей приписывают; такими же яркими, как то отвращение какое Незнакомец испытает ко всему живому и не очень. Запах Незнакомца – это странное, ни на что не похожее сочетание звучаний, самое яркое из которых – сладковатый шлейф истлевающей, больной плоти. Если бы у запаха Незнакомца был цвет, это был бы красновато-бурый оттенок подгнивающего, рыхлого мяса, еще не до конца стухшего, но к тому близкого. И все же гниение было лишь половиной, верхушкой, прикрывающей, но не перекрывающей то количество полутонов, которые кружили вокруг него, сменяясь и заменяясь одно другим. На нем был и запах рассохшегося валежника, ноты восковых слез, специфика запаха аптекарского и щелочной запах оружейного масла, его одежда пахла хвоей и сажей, кожа – кислым потом, руки – соляркой, графитом и бумажной пылью. Но даже подо всем этим смешением, чуткий звериный нюх улавливал и нечто совершенно незнакомое и чуждое, что Незнакомец притащил за собой из Внешнего Мира, что-то такое, что не поддавалось описанию и отделяло (выделяло) его из множества теней Леса.
[indent] Волк услышал его, но не ушами, а влажным своим, холодным носом. Незнакомец лежал присыпанный землей и никлой листвой, не двигаясь почти и дыша едва-едва слышно. Корни увили его плотной, живой вязью, и лишь затянутые грязными бинтами руки да часть бледного, как и весь он лица виднелись надо всем этим хитросплетеньем жадных корневищ. Корни – медленные, но хваткие – ползли по нему грубыми, шершавыми аспидами, обнимая и вдавливая в мягкую, рыхлую землю, словно стремясь утащить в глубину ее, дальше и глубже, туда, где таилось то, чего никто не должен был видеть, о чем никто почти и не знал да не слышал. Волк не знал, почему он должен был помогать ублюдку, но такова была воля Леса, с которой спорить он не желал. Он подходит ближе и склоняется ниже, золотом взгляда скользя по подвижной, словно бы пульсирующей вязи живой(-неживой) органики(-плоти) и в руках его, бликуя в скудном свете рисуется нож, хороший, крепкий тесак, который стоит хранить за пазухой на всякий гадкий случай, каких в Лесу случалось в избытке. Корни – мягкие, толком не обросшие еще древесиной – секутся легко, сочась мутной, тягучей субстанцией, но не сдаются, не желают отдавать своего и сжимаются плотнее, судорожнее. Волк режет их, выверяется, чтобы не задеть чужой плоти, и дерет руками, чувствуя, как пальцы скользят и в тоже время слипаются из-за мерзкой слизи.
[float=right]http://s5.uploads.ru/OdXF7.png http://s4.uploads.ru/HFcAL.png
третьего мальчика нашли дикари
звонко тонкие кости хрустели в ночи
[/float] [indent] Ночь наступает быстрее, чем он успевает освободить Незнакомца из живого, хитроумного силка. Ночь скалит на них зубы, да скрежещет зудящими челюстями, присматривается сотнею глаз и обволакивает со всех сторон, сменяя свет кошмарами – возлюбленными своими отроками. Волк хмурится и трясет Незнакомца, что тряпичную куклу, пытаясь воззвать к его заволоченному токсичной, галлюциногенной поволокой разуму. Он не спит, но и не бодрствует, его веки трепещут и под ними быстро-быстро движутся из стороны в сторону глазные, воспаленные яблоки, видящие то, чего нет. Незнакомец хрипит, сипит и издает слишком много звуков, каждый из которых раздражает Волка до злобы и намека на оскал. Волк – наблюдатель, не судья и даже не участник. Волк – тень с золотыми прорезями глазниц. Волк – любовник диких трав и звездного неба. Он слышит, он видит, он чует, но никогда он никого не спасает, потому что так решил Лес, который теперь отчего-то решил по-другому. Волк тяжело дышит, морщится на льющий сквозь небесное решето дождь и хватает Незнакомца за шиворот, вздергивая его и поднимая с земли, в надежде придать тому вертикальное положение.
[indent] Подлый удар в живот – это то, чего он не ожидал, хотя казалось, что с подлостью он сжился тесно и близко, способный в деталях и жестах различать ее бледную тень. Волк грубо откидывает Незнакомца в сторону и скалит набитую клыками пасть, чувствуя, как шесть его встает дыбом, хвост беспокойно хлещет по бедрам, а глаза стремительно темнеют, из золота становясь окропленной кровью медью. Его взгляд – серое с примесью желтого и зеленого, но больше все же алого, красного, что кровь. И сейчас этого алого в его взгляде, вокруг него больше всего. Демон – один и единственный, всепоглощающий, беспокойно ворочется в его груди, его глазами наблюдая за тем, как Незнакомец елозит в водянистой, чавкающей грязи, мараясь и ползя в его сторону, в каком-то безумном, нечитаемом желании. От Незнакомца пахнет злобой, от него пахнет агрессией и тревожностью. Волк почти чувствует, как кровь сочится по его языку, как густой и горячей, горькой, стекает она в его бездонную пасть, в прохудившиеся кишки, как растекается по всему телу и греет-греет-греет долго и до полного отупления. Его глаза замирают и стекленеют, и на каких-то несколько секунд в его видении Незнакомец становится не больше чем кроликом, безмозглой, жилистой дичью, чей удел – быть кормом сильных. Волк почти слышит, как трещат кости черепа, сдавливаемые его когтистыми пальцами, но Лес не дает ему с головой уйти под кровавую волну, одергивает и оттаскивает, песьим воем и быстрыми цокотами напоминая о том, что опасность совсем рядом и, что ждать развязки, она не будет.
[indent] Волк мотает лобастой башкой из стороны в сторону, и громко фыркает, отгоняя наваждение как можно дальше. Он сверху-вниз смотрит на вцепившегося в его ногу Незнакомца и брезгливо морщится, стягивая ремень автомата и перехватывая его поудобнее. Какова бы не была лесова воля, а треск этот сладкий он все же услышит. Он бьет точно и крепко, так, что чужая голова отдает сочным, приглушенным хрустом и откидывается в сторону, будто тряпичная и ватой набитая. Волк сплевывает густой, желтоватой слюной, мыском ботинка, не удержавшись, ударяет под чужие ребра и вновь за шиворот поднимает Незнакомца на ноги, краем глаза замечая, вздувшуюся, покрасневшую точку на сгибе его локтя, рукав на котором задрался непомерно высоко. Ублюдок опять взялся за старое, но Волка это не то чтобы волновало, ему и других проблем хватало с лихвой. Например, той, что Незнакомец, несмотря на свои уступающие волчьим габариты, оказался тяжелым сукиным сыном, который и идти то толком не мог, словно для вида одного перебирая заплетающимися ногами и ступая как-то неуверенно, будто не по земле шел, а по проминающейся, заболоченной почве.
[float=left]http://s7.uploads.ru/6EzND.png http://sg.uploads.ru/Wq1mS.png
четвертому мальцу совсем не свезло
накликал тот на себя древнее зло
[/float] [indent] Волк волок его, как мог, то и дело, отбиваясь от его смердящих рук, которыми тот пытался не то оттолкнуть его, не то драться и глухо рыча на всякую тварь, какую способен был учуять средь утянутого тьмой частокола черных, древесных стволов. Собаки плелись за ними, неуверенно и робко, с поджатыми хвостами и плотно прижатыми к голове ушами, и Волк, огрызаясь на особенно смелых из них, понимал, что стоит ему отступить хоть на шаг в сторону, как Незнакомца порвут на плоть и кости, а после сожрут дочиста, зализав даже едкую его кровь. Волк пер напрямик – нагло и вероломно, – прорывался сквозь сплетенья кустов и корней, чувствуя, как почти подскальзывается на размытой дождем земле, едва слышно костерил все вокруг и до смерти хотел закурить. Немного, осталось немного – звучит в его голове надсадный, сиплый голос разума, и он видит угольный, грубый силуэт Убежища вдалеке, чует его, почти чувствует, фантомно, под пальцами, шероховатость его стен и жар чадящей вонючим дымом печи. Так близко, так отвратительно близко и все же так далеко. Тени становятся плотнее, опаснее, свистят недобро в ушах и воздух вокруг резонирует, наполняясь тошнотворным, гнилостным запахом, настолько мерзким, что Волк чувствует, как подкатывает к глотке липкий, плотный ком.
[indent] Он осознает патовость лишь секундой позже, когда за спиной слышит трескучий, стрекочущий звук, монотонный и жуткий, накатывающий волной. Алой, липкой, голодной волной от которой всё и все стремятся держаться как можно дальше. Ужас ползет за ними пока еще медленный и сонный, но все такой же бесконечно голодный. Волку не нужно оборачиваться, чтобы знать, что это такое. Алая, вязкая, похожая на безмозглый кисель тварь, пронизанная черными, не то венами, не то корневищами. Если что-то в этом месте пахло хуже Незнакомца, так это Ужас. Незнакомец, конечно, без устали жрал всякое дерьмо, но Ужас его не просто жрал, он его заглатывал и хранил в своем рыхлом, слизнявом чреве, и Волк даже представить не мог, сколько шлака и хлама таилось в нем, сколько мертвых глаз смотрело в ночь из-под его плотной, полупрозрачной сути. Ужас источал, лучился ощущениями настолько кошмарящими и гадкими, что даже у Волка невольно перехватывало дыхание всякий раз, когда они случайно пересекались во время ночных моционов, изучали друг друга и расходились, наконец, каждый в свою сторону. В такие моменты Волку было некомфортно, но сейчас ему было просто жутко, потому что он слишком хорошо понимал, что эта безмозглая тварь сожрет его просто потому, что хочет сожрать Незнакомца, который раздражал ее так же, как и всех вокруг. 
[float=right]http://s8.uploads.ru/9oDtP.png http://s9.uploads.ru/Smg5A.png
кровавым ужасом то называлось
что тот пожрал – то навеки в нем и осталось
[/float] [indent] Слишком медленно, а еще столько надо успеть. Волк слышит, как Оно приближается, как цепляется, – жегалясь, –  за стопы и клокочет, натужно ползя по глубоким следам. Он смотрит вперед и видит, как в одном из пыльных окон, в глубине Убежища неспешно проскальзывает текучая, искаженная тень, он хмурится, когда дверь скрипуче приоткрывается, будто приглашая внутрь, и как разгорается в окнах голубо-белый, электрический свет. Запах угля и грибниц едва-едва скользит по его обонянию и тут же исчезает в дождливой, землистой тьме. У Леса много сподручных, и Волк не любит ни одного из них, а этого – с какой-то особенной, пограничной неприязнью. Ужас почти накрывает их, но в последний момент Волк успевает извернуться и впихнуть Незнакомца в дверной проем, в зеленоватое, пахучее марево, а сам рычит и почти неслышно скулит, чувствуя, как жгуты цепляют его капюшон, сдергивая и прижигая загривок. Он переступает порог и, что есть дури захлопывает дверь, оставляя беснующуюся тварь без позднего ужина, а сам смеется, как-то нервно и зло, оборачиваясь на Незнакомца, которому, на самом деле, хочет еще и еще врезать под ребра, но сдерживается, осекая себя и, наконец, закуривая, поджмурив правый глаз.
[indent] Волк оттаскивает его на диван, и укладывает на нем, не думая о чужом комфорте, а сам шарится в ветхом, скрипучем верстаке, поражаясь тому, сколько дерьма и хлама можно прибрать к рукам за какие-то несколько дней или недель. Он пинком придвигает к дивану расшатанный стул и, усевшись, мрачно смотрит на подранную ногу Незнакомца, которую успели обожрать собаки, и папиросным пеплом тряся прямо на плоть, перетягивает это мясное месиво сочащимся спиртом бинтом – лучше так, чем совсем нечего. Волк бродит повсюду, осматривается и осматривает чужой быт, но единственное, о чем он думает сосредоточенно и почти раздраженно, так это то, что эти стены провоняли углем, грибами и Внешним Миром. Волк слишком хорошо знал этот запах. Волк слишком хорошо знал, что таким плотным он может быть лишь из-за частого чужого присутствия. Волк знал многое, и из всего этого его сильнее прочего раздражало то, что все эти понимая, его откровенно бесят.

+2

3

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
sndtrk//: sacrificia — ortus
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

[indent] Он не мог спать. Первые дни он пытался: отбрасывал шляпу в угол полуразрушенной комнаты, пол которой покрывал лишь ковер из упругих, мягких корневищ; сдирал с себя одежду, что словно желала врасти в него, слиться с кожей вторым ее слоем, зацепиться тонкими нитями за мышцы и кости; разувался, путаясь негнущимися, постоянно перевязанными пальцами в длинных шнурках – они были похожи на жирных, утробных червей – тяжелых полусапог-полуботинок. Он ложился в постель, матрац и белье которой казались излишне сырыми и источали стойкие запахи стоячей воды, залежалого мяса и упругих опарышей. Когда он раскрыл постель в первый раз – опарыши в самом деле были, роились по простыням; молочно-белые, с розоватыми, будто отлежанными, бочками, они были постоянно извивающейся и двигающейся массой, что ворочалась, пожирая кусище чего-то несвежего и имеющего кость. Оно показалось ему похожим на звериную голову, и когда он собирал эти кишащую и кусающую за пальцы живность в ее обглоданный от мяса, кожи и волос череп, то слышал, как опарыши эти шипели, чавкали, терлись друг об друга своими кольцевидными, влажными тельцами.

[indent] Каждого хотелось раздавить подушечками пальцев, чтобы подохли сразу и мгновенно, не почувствовав ни боли, ни страха, если эти твари вообще были способны чувствовать хоть что-то. Голову-череп, что была подобна уродливой миске, он выкинул за забор, а после – пытался спалить с помощью сыроватых спичек, найденных в ящике скрипучего верстака, и вонючего бензина, вязкого и грязного, как чья-то невысыхающая слюна. Череп не горел, но обугливался – черной сажевой краской его раскрашивал жидкий, даже не дающий тепла огонь; опарыши шипели громче, корчили и ворочали свои неуклюжие, влажные тельца, скукоживались в чернеющий, сухой кокон. В воздухе разливался неприятный запах паленой органики.

[indent] Он не мог спать. Ложился в сырую постель, и голова его утопала в слежавшихся в рыхлый комок подушках; ворочался, не в силах держать глаза закрытыми достаточно долго; ерзал на исперещных стрелами-складками простынях и пытался ногами в душном одеяле. Он сам был похож на опарыша: с бледным телом, с серой кожей, с шипением, с постоянным движением. Подушки начинали его раздражать, и вскоре он вспорол их кухонным ножом, что торчал из дверного косяка комнаты с издающей вонь плитой. В их нутре он нашел не пух и не перья, но человеческие волосы: длинные и короткие, седые и темные, свалявшиеся в один большой, влажный ком. Это вызвало уже привычное ощущение тошноты и неприятное чувство, когда сосет под ложечкой.

[indent] Вскоре он понял, что сон ему и не нужен – он постоянно пребывал в состоянии какой-то болезненной и нервной бодрости. Беспросветные кроны высоченных деревьев, пиками пронзающие серое небо, находились в постоянном движении. Они шумели, издавали подозрительные и какие-то чужеродные шорохи и стоны. Лес шумел над его сокрытой уродливой шляпой головой – словно в попытке что-то ему сказать. Он поднимал свою голову вверх, и кожа на его кадыке натягивалась, словно влажная бумага, готовая треснуть и порваться в любой момент – это причиняло боль.

[indent] Он не мог спать. И по ночам, когда рыжий вечер стремительно серел вслед за умирающими закатными лучами, что отчаянно пробивались сквозь густую листву, он отчаянно не хотел засыпать. За его спиной в предвкушении дрожали черные тени, до этого забившиеся в темные и повязанные паутиной углы; за его спиной перешептывались полупрозрачные видения, которые таяли в сыром и разряженном после грозы воздухе, стоило ему обернуться; за его спиной он слышал разбивающиеся об дощатый пол капли – не то слюны, что стекает по чудовищного вида пасти, не то крови, что хлестала из чужих ран, которые он когда-то оставил. Он смотрел за тем, как белесые мотыли беснуются вокруг теплого желтого света медленно перегорающих ламп, и слишком отчетливо слышал проникаемые сквозь заколоченные окна чужие голоса и собачий вой.

[indent] Ночь – это мерзкое, нервное время, заставляющее его дышать через раз. И даже сердце уподобляется ему: сжимается, бьется не в такт, тревожно ноет, болит, скручивается в тугой кровяной ком. Он признает то, насколько крепко (еще человеческий) ужас цепляется за его плечи, зловонно и душно дышит на ухо, капает вонючей слюной на лацканы чужого пальто. Ему страшно. Ему дико. Он думает о том, что ему не пережить эти часы, и думает о том, как же ему хочется увидеть слепящий рассвет. Стрелы света поверх мягкого ковра упругих корневищ в (не)его доме – один из тысячи знаков, знаменующих оставленные позади страхи и ужасы, но один из миллионов, что означает: это никогда не закончится.

[indent] Он не мог спать. Но вываренные досуха и домертва грибницы приносят ему беспокойный, ужасающий кошмар. В первый раз, когда он вынул острую, чуть погнутую иглу из собственной локтевой вены, то он забылся мгновенно – с розоватой и вязкой пеной у рта, в судорогах и с баночками кровавыми в глазах, он рухнул на бок, забыв даже то, что происходило с ним в последний час. Сознание его отключилось так быстро, словно на его голову опустили тяжелейшую балку, выбив дух из легких и разум – из его мозга. Он уснул, свернувшись в болезненный и дрожащий комок, на полу, стараясь как можно ближе притереться к еще исходящей теплом плите. Он уснул, и во сне своем он лежал на твердом полотнище из мешанины умирающих людских тел – тысячи рук и тысячи ног бесконечно двигались в посмертной агонии.

[indent] Когда он приходил в себя, перепачканный в грязи и собственной крови, то бездумно блуждал по (не)своему дому в попытке отыскать выход в Лес, шепот которого уже проник за его барабанные перепонки. На постели, в которой когда-то копошились жирные, неповоротливые тельца, пережевывая подгнившую плоть, сидел он сам: еще здоровый, еще чистый, еще разговаривающий. Он сам, которого забыл – с чистым, но уже звериным лицом, с темными воспаленными глазами, с грязью под ногтями, с жесткими линиями плеч, с углами выпирающих под тканью рубаки крыльев лопаток.

[indent] – Яͮ̓ͫ҉ ̛̉͌͝х̛ͨ̅ͨ̌̈̓͜҉о̎ͧ̚҉́чͮ͐̓͌̏̾ͬͧ̚͘͜у̒̓̂̚͞҉ ͩͧ̊̔̋̈́̔д̛͑ͯ̄͗ͨͬ́́о̢̉̅͊ͧ͂̏ͯ̑͝мͫ̾͞оͣ̆̿ͭ̏͆́й̷̨̊̇͠,͗ͬ͑͐ͮ͗҉ ̷̾ – произносит он, сжимая в подрагивающих пальцах ломкие, сухие волосы. Он качается из стороны в сторону, взад-вперед, тихо подвывая своим собственным, беснующимся мыслям. На лице его застыло выражение тупого страха за свою собственную жалкую жизнь – за то, что ему уже давно перестало принадлежать. Уже очень и очень давно. – Н̥͇̥͈͟ͅͅа̶͔͓̹̼͍͝м̧̟̺͈̞̼͢ ̘̼̰̳̗̝͎̻͟н̵̡͚͇͠у̯͜ж҉̧̝̣̪͔̜͍̬н̢̠̺̱̦͕̗̝̥о̶̵̝͙̜̼̙ ̥̮̭в̡͕̪ы͟҉͓̤̺͉̠̩͎̼̘б̧̧̥̥р͓̻͇̭̬̩͢а̰̦̥͉̱͓т͕͈̲̙̖͉ь̨̱͕̥͘͟ͅс͍̰̜̝̻̩̹̥͖я̛̬͙͙̣̼ ̸̷͓̮̱͔̟̠̱́о҉̥͕͎̺̻̰̳͡т̶̡̡͚̠̗͖с̲̗̥ю̵̗̫д̹̦̜̬̺͓͙́а̧͕̜̖̘.̷̫̙̼̙ͅ

[indent] Он, ноющий и с ломким голосом, отголосок старого и позабытого прошлого, поднимает покрасневшие глаза. Он, не издающий даже шума дыхания и источающий лишь боль и смерд, безликая, серая тень себя прежнего, отвечает взглядом усталым, спокойным, расфокусированным. «Да, нам нужно выбраться», – думает он, медленно кивая, и уходит из комнаты прочь, не замечая, как видение исчезает, разливаясь в воздухе белым шумом включившегося по чьей-то команде радио.

[indent] Он встречал его вновь: иногда тот завывал, словно качаемый в чьих-то огромных сухопарых ладонях; иногда молча глядел за тем, как стрелы солнечных закатных лучей умирали и серели на переломанных досках в преддверии начинающихся ночных часов; иногда без умолку повторял единственную фразу, подобную мантре, молитве, зову о помощи, но он оказывался единственным, кто был способен услышать. «Я̀͘͠͏͏ ̶̷̧х̢͜͜͢о͡ч̸͟҉͢у̸̴̷́͜ ̶̢̢́͡д̸͟о̶̧̀м̶̧͢͟о҉͟й̴̨́͜», – нудел он, и голос его, скрипучий и низкий, словно севший от влаги и долгого крика, вызывал в нем такое животное раздражение, что видению этому хотелось переломать его полупрозрачный, не имеющий физического воплощения хребет. Прошлое, которого он не знал, раздражало его. И он его ненавидел так сильно, что даже не хотел вспоминать вновь.

[indent] – Э̵͐̆̌̃ͨ̄̑́͡т̵̵̄̇͑̎о͂̑̈̊̃͛ ̅̏ͫͪ̑̆͏̷̢н͊̇ͩ̅̉̔̄͢͞е̨̛͒̌̑̀ ̷͂͒̆ͦ̄́пͥ̉͋́ͧ́о̵͂̄ͬ̅͌ͧ̈͑̇̕͝м͆͜͡о̴̆͑ͨ̏ͦ̆̀͟ж̏͛̀́͠еͤ̑̿ͬ̆т̌̌͊͆͛͞ ̨ͩ̄̕н͂ͪ̚͠а̴͊̑ͦ̄̔̚м̴̿ͤͥͦ͌̌͞ ̾ͬ̇ͤ̒͢в̀ͦ͋͒͋ͭ̿͡ы̡̊ͪ͢б̍̐ͣͮ̉͝р̴̿ͧ̐͂̏ӑ̃̈̄ͣͨͩ̋҉т̴̷̶̆͌͛ь͆͊с͒̇͠я̷̴ͯ͊̑͞,ͬͭ̿̊̒͋̍̚͝ – высказал тот новую мысль, вызвав у него ленивое ощущение ступора. Палец, придавивший поршень шприца, приостановился, замешкался, дрогнул. Вспоротая кривой иглой вена зудела и ныла, и иглу это слишком остервенело хотелось загнать глубоко в чужие глаза. Нанизать заалевшие глазные яблоки друг на друга, вспороть, растерзать. Впиться зубами в чужую плоть. Вена зудела, дыхание учащалось, нос щипало от насыщенного запаха сырости.

[indent] «Это поможет тебе заткнуться», – как-то совсем безразлично произносит он в глубине себя, отворачиваясь. Палец до упора выжимает поршень; грязные стенки матово поблескивают в тусклых лучах прячущегося за тяжелыми тучами солнца. Он отбрасывает пустующий шприц в заклинивший ящик вечно раскрытой тумбочки, и с конца отупевшей иглы срывается мутная капля крови. Слюна во рту словно затвердевает, становится кислой и вязкой, подобная мягкой древесной смоле. Он воровато оборачивается, одеревенелыми пальцами стаскивая перетягивающий кусок тряпицы с плеча, и встречает перед собой разочарованный, посеревший взгляд. Он недоволен. Он разочарован.

[indent] Это не поможет выбраться, но поможет забыться. Он не считает, в который раз едкая грибница вцепляется в его вены и артерии, струится в сосудах, тревожа кровяные тельца. Его организм не борется с ней, он принимает ее, как нечто само собой разумеющееся. Будто это правильно. Будто так и должно быть. Его преследует душный грибной запах и одуревающая сухость в горле, а остатки дощатого пола у плиты измазаны в грибной жиже, что по неосторожности выкипала из заржавевших кастрюль.

[indent] Весь его быт построен на фундаменте грязи и крови, на остатках чужого существования и розоватых грибов. Он – обезумевший и оскверненный, оставленный в глубоком одиночестве, вынужденный бороться за то, что и сам не очень-то понимает. У него есть цель, но он уже начинает забывать о том, зачем он к ней стремиться – как забыл и то, кем является тот, что высиживает на сырой постели, поникший и сломленный, недовольный и разуверившийся. Между ними двумя есть безусловно важная связь, но с каждым днем, с каждой инъекцией розоватой жижи, которую он так остервенело загоняет в свое хрупкое, грузное тело, связь эта слабеет, подобная постоянно подвергающейся трению нити. Вскоре и он тоже уйдет, оставит его заниматься лишь культивированием собственного одиночества и ненависти ко всему, что его окружает.

[indent] А все потому, что он не мог спать.

[indent] В этот раз успокоительная панацея не помогает ему: солнце меняло свое положение, ветер вытягивал листву с пушистых крон гигантских деревьев, собирались тучи, проливал дождь, солнце пряталось где-то там, за горизонтом, которого он не видел с самого начала. Время уходило, ускользало, утекало сквозь его израненные и перемотанные темными бинтами пальцы, но ничего не менялось. В этот раз сон не шел к нему, пусть и болезненный, пусть и кошмарный, пусть и недолговременный. Он вышел под вечер, не силах больше блуждать по опустевшему и полуразрушенному убежищу. Лес непривычно и чуждо затих, омертвел, застыл в ожидании – стих даже ветер, и лишь тяжелые, свинцовые тучи то и дело сгущались в просветах черной листвы. Он шел без цели и без желания, без какого-либо стремления, чувствуя, как стремительно его находит вечерний предгрозовой холод. Белесый туман мягко стелился под его ногами, скрывая в себе коренья и мелкие трупы птиц и зверей, которые он задевал своим тяжелым, грузным шагом.

[indent] Грибница проснулась именно тогда, когда он отошел от убежища достаточно далеко – его свалило среди обглоданных тяжелыми дождевыми каплями и пожаром деревьев. Его уронило лицом прямо в стылую грязь, в грязно-молочный туман, в едко пахнущую перегноем жухлую траву; из рук его словно вырвали потрескавшийся от частого использования кусок доски со ржавыми, кривыми гвоздями на ее конце, спрятали в пепле и лужах, и последним, что он увидел – были собачьи следы, врытые в кусок черно-бурой земли. Он лежал в раскопанной только для него могиле, не достойный даже грубо сколоченного из дерева гроба – его посыпали мягкой, влажной землей, приговаривая: «П҉̧́͞͠р̧̛͘̕и̴̧̧̨͞ж̷̵м̧͜и̶͜͡с͢͝ь̡̨́ ̸̨͢͡к̨͜ ̀з̴̷̕̕е͏м͡͏л̵̕е̵̵,͝҉ ̵̵̵̧͠о̀͞н̛͝а̷̕͜͏͘ ̶̀̕ж̸̧̀҉̸д̡̢̛͘ѐ̵͠т͏̷̢ ̢̢̛͞͡т̛͡е͘͠б̸́я҉̸̧͞͠». Он прижимался, скованными от холода пальцами зарывался в комья грязи, прижимал их к себе – и сам весь сжимался в попытках сохранить хотя бы ту толику тепла, что еще было способно производить его бренное тело.

[indent] Кто-то, наверху, кричал; слышалась ругань и визг оброненной на камни лопаты, звуки борьбы и тяжелое дыхание. Звуки раздражали его, и он жался к земле плотнее, и она забивалась в ноздри, в уши, в пасть его, вставая в горле комом. Кто-то кричал, но он не мог расслышать, что именно – тянул к нему когтистые лапы, до одурения горячие, словно объятые огнем. Он рыдал, подобный маленькому ребенку, который хотел лишь одного – чтобы его оставили в покое. Он лениво и слабо отпирался, рукой отпихивал от себя беснующееся человекоподобное зверье. Он – мертвец, каких сотни и каких тысячи, и место его было только в этой скверной, но такой желанной могиле. Местом ему была сырая мягкая земля, что поглотит его в себе, обнимет упругими корнями, прижмет к себе, словно заботливая мать. Место мертвецам и покойникам – лишь в земле; из земли они вышли в землю вернутся.

[indent] А после и сама земля уподобилась чужаку – стала жесткой, холодной, неприветливой, злой. Мягкие комья стали острыми камнями, об углы которых он рвал одежды и рвал кожу, лил кровь. Он кричал без голоса, способный лишь хрипеть – сучил руками, пытаясь вырваться из каменных завалом, что гнули и ломали его гости и натирали мягкие бока. Ногти трещали и обламывались, грязь под ними смешивалась с карминовой пеной. Он боролся: со страхом, с ужасом, с рвением, с целью, но цели этой названия найти не мог, лишь понимая – все то, что он делает правильное и верное. Так и должно быть.

[indent] Он не мог спать. И вынужден был падать в липкое от страха забытье, от которого его мозг никаким образом не отдыхал – лишь работал прочти в полную силу. Он просыпался всегда изнеможенным, не способным даже сглотнуть тугой ком слюны и желчи с первого раза. Он садился, медленно и с трудом, все еще не открывая глаз; касался пальцами выцветшего и перемазанного в остатках грязи и перегноя шарфа, цеплялся обломками ногтей за петли в попытке поправить, стянуть чуть пониже – чтобы начать дышать. Ворочался, чувствуя собственное тело слишком большим и слишком неуклюжим, дернул ногой, чтобы спустить ее на пол, но лишь захрипел, узрев выбеленную на внутренней стороне век ярко-алую вспышку.

[indent] Боль. Нога ныла, визжала, была одновременно до одурения горячей и безумно ледяной. Он прижал к ней ладонь, раскрыл мутные спросонья глаза, увидел: красное мясо и поверх него такой же красный бинт, одинаково влажный от истекающей крови и капающего спирта. Он видел это даже сквозь плотную, едкую темноту, вплотную смотрел в циферблат наручных часов: больше десяти вечера, скоро глубокая ночь. С каждой нервной судорогой, с которой секунда сменяла другую, сердце его стучало все громче, громче, еще громче. Скоро глубокая ночь. Одиннадцатый час шел на свой круг. Он в своем убежище – вот они, клубы вонючего газа, похожие на облачка пара, выдыхаемое изо рта на холоде. Спасительные миазмы, отгоняющие Ужас прочь.

[indent] Нужно было включить свет. Он глухо падает на пол, шипит, подтягивается на руках – тянется пальцами к лампе, отчего-то все еще источающей тепло, но не свет. Щелкает выключателем и жмурит глаза, утыкаясь мордой в пахнущий пеплом и вонью пол, ослепнувший и оглохнувший; комнату заливает обилием потрескивающего свечения, разгоняя тени и страхи по темным, затянутым паутиной углам. Он не знает, сколько еще лежит вот так – свернувшийся и сжавшийся в болезненный комок в попытке сохранить побитое зрения, слишком привыкшее к темноте и ночи; лежит так час, два, а может и больше, пока, наконец, не чувствует вибрации чужих шагов – еле ощутимые, призрачные, чужие.

[indent] В доме его – конечно же, не его – был чужак, и от чужака этого несло не только Лесом, но и бедой, и кровью, и жаждой. Пахло от него псиной, злой и жестокой, а шерсть ее была влажной и грязной. Он тянется пальцами к сапогу, прекрасно понимая, что уже является гниющим покойником, не способным дать хоть какой-то отпор, чтобы продлить свое бессмысленное существование. Он был заведомо мертв, и даже припрятанный в голенище кухонный резак не поможет ему в этом – он бездумно швыряет его в серую пустоту, ориентируясь на звуки чужих шагов, и слышит лишь глухой стук: нож воткнулся в деревянный косяк межкомнатный двери, которую он предпочитает оставлять закрытой.

[indent] Из дверного проема на него глядят два ало-золотых глаза, и в неверном свете лампы он замечает, как поблескивает мокрый, черный нос. «Что ты забыл здесь, блядина?», – хочет он спросить и пасть свою раскрывает, но понимает, что голоса у него привычно нет и на обычную, человеческую речь он все так же не способен, как это было и несколько часов назад, и вчера, и позавчера, и всегда. Он поднимает свою голову выше, смотрит в звериную морду, укрытую в тенях, и кожа на его кадыке вновь натягивается, еле заметно трескается, вновь болит и зудит; медленно он поднимается на ноги, опираясь о расшатанный подлокотник дивана, стараясь не ступать на обглоданную ногу. Выпрямляется во всей свой рост, дрожа не то от холода, не то от злости, не то от боли – да от всего сразу, – и устало валится обратно, на подушки облокачиваясь ноющей от напряжения спиной.

[indent] Он тяжело дышит, с присвистом, ощущая, как нарастает в висках головная боль. Он не помнил ничего после того, как грибница ожила в его венах и свалила его в груду переломанных и истлевших деревьев, заставляя жрать грязь и мордой зарываться в перегной и сухую траву. Пальцами он касается своей раны – кровь приостановила свой поток, но все еще лениво сочилась, укрывая мягкое, рваное мясо. На собственной ладони он выводит емкое «Ты?», к свету подносит, чтобы псина это увидела, и взгляда тяжелого с чужого силуэта не спускает, замечая, как отчетливо сверкает в грязном свете дуло потрепанного автомата. Он тащил его в дом с той самой точки, которую он так отчетливо запечатлел в своей памяти – позже он отметит ее на карте и снова найдет. Если его ногу кто-то пожрал, значит этот кто-то там и остался. Там же и осталось то, что будет ему полезно.

+2

4

[indent] « Слишком шумный для ублюдка с месивом, вместо пасти ». Волк в своих мыслях и чувствах конкретен и точен, как пресловутый заводской станок, и все человеческое, все это неуверенное и лицемерное, опасливое – чуждо ему от и до. Волк смолит шестую за прошедший час папиросу и с отвращением бросает беглые взгляды на корчащегося в своем наркотическом забытье выродка, который в сгущающемся ночном сумраке похож на полупрозрачно-бледную, судорожно дергающуюся от внутренних пульсаций личинку Сколопендры. Волк думает о том, что слишком много «хорошо» – это плохо, потому что он слишком много видит, слишком много слышит, и слишком много чувствует. Его тошнит от всего этого невыносимого дерьма, что вьется вокруг него в безостановочной, бесноватой пляске.
[indent] Он ходит неслышно, он ступает мягко, он шепчет теням и сливается с тенями, становится тенью, укрываясь в самом дальнем углу, где зловонный зеленый дым не такой плотный, и где не слышно сдавленных, захлебывающихся стонов. Волк точит ножи, и впотьма смотрит широко раскрытыми, внимательными глазами, в едва заметной игре теней различая всякое неосторожное движение. Он слишком долго жил в отдалении, слишком отвык и привыкать не хочет. Отстраненный и нелюдимый, он щерит черные, влажный губы на всякий скрип и каждый звук, и весь он словно сотканный из напряжения и нервов, взведенный и подозрительный, как угнетатель на нейтральной территории, где никто ему хребта не сломает, но каждый бросит в спину презрительный взгляд-стрелу, острый и щекочущий кости. Волк точит ножи, и дышит горьким, табачным дымом, даже не пытаясь убедить себя в том, что ему следует отвлечься.
[indent] Когда выродок приходит в себя Волк не слышит этого, не видит этого, но чувствует. Такая едва заметная, но столь категорическая атмосферная перемена, как духота перед затяжной грозой. Он наблюдает за ним из глубоких теней, чувствуя, как омерзение кислой желчью становится посреди глотки. Он почти дрожит в каком-то животном, инстинктивном желании убить этого слабого, отбившегося от стада ублюдка. Он почти чувствует кровь его – жгучую, едкую, – в своей пасти, почти ощущает, как жжет она язык и небо, скатывается в глотку липкой отравой, лишь того ради, чтобы в следующий момент быть отрыгнутой. Волк не чувствует того, как рука его судорожно цепляется за дверной косяк, и рассохшееся дерево подобно маслу проминается под давлением крепких когтей.
[indent] ― Мудак, ― без всякого выражения выдыхает Волк, скучающим взглядом смотря на прилетевший из озлобленно сопящей тьмы тесак. Дешевое, бесполезное по большей части орудие, изуродованное далеко не одной схваткой. Точно такое же, как и тот, кто владел им секундой раньше. Волк цепляется за деревянную рукоять пальцами и вырывает лезвие из вялых объятий трухлявой древесины. ― Ты ж ведь и поранить меня мог, дохлятина, ― все так же отстраненно замечает Волк, бросая в сторону ублюдка почти укоризненный взгляд. Волк хмыкает и улыбается, он улыбается-улыбается-улыбается, улыбается так широко, что его улыбка перерастает в истерический, лающий смех, от которого слезы на глаза наворачиваются, а живот ломит от спазматической боли. Волк смеется, Волк лает, Волк сгибается в три погибели и почти задыхается от хохота. Как же, блять, это все нелепо. Как же глупо.
[indent] Он оказывается рядом за доли секунд, за одно движение века, за один взмах жучьего подкрылка. Становится рядом темной, массивной тенью, клубящимся сумраком и парой лучащихся теплым отсветом кроваво-янтарных глаз. Нож находит шею, эту тонкую, растрескавшуюся кожу, не защищённую ничем, кроме исключительного уродства. Волк улыбается, и во тьме его зубы – литая, матовая сталь. И руки его слишком близко. И весь он слишком рядом настолько, что его самого это отвращает и чуть ли не с ума сводит. Хотя, казалось бы, как можно свести с ума уже вусмерть сумасшедшего?
[indent] ― Ты болен, мясо, ты, блять, очень сильно болен. Слабый, беспомощный, бесполезный кусок ебаного дерьма, мясо – вот ты кто. Я вижу это, вижу, блять, вот этими двумя глазами. И знаешь, что, моя дорогая, замечательная дохлятина? Знаешь, а?! ― он опирается рукой о спинку дивана, он наклоняется низко, настолько низко, что подбородком чувствует матерчатый край заношенной, потертой шляпы, чувствует чужой запах и ту дрожь, которая раскатывается по мышцам ледяными волнами. ― Я, блять, рад, что ты жив, дохлятина. Пока что. Потому что у меня на тебя, совершенно иные планы, ― едва ли не ласково рокочет Волк и отстраняется, заглядывая в чужие, мутные глаза, в которых лишь ненависть и отвращение, почти доходящее до брезгливости, но не страх, нет, потому что этот ублюдок о страхе не ведает, не знает и не чувствует слишком поглощенный своей Манией, которая у всех них стоит где-то за левым плечом – сука с тысячью масок под стать чужим желаниям и вожделениям.
[indent] Волк смотрит на него, всматривается и понимает, в общем-то, почему этот выродок прожил дольше тех, кто был до него. У него не было ни своих, ни чужих, и если он и не убивал кого-то, то не из сострадания вовсе, а из холодного, четкого расчета. Он не знает совести, не знает чести, не знает морали и жалости, и все в его глазах изуродованное и извращенное, оскверненное. Он есть Хаос, и все они для него – единицы, расходуемый, дешевый материал, безликие и обесцененные волей его категоричного, черно-белого, без намека на полутона, восприятия. Он не думает, он делает. Он ослеплен своим беспамятством, которое доводит его до исступления, которое бельмом на глазу мешает ему, отвлекает. Волк улыбается и переводит взгляд на его вымазанную не то землей, не то дерьмом ладонь, на которой алым росчерком выведено одно лишь слово.
[indent] ― Слишком часто, вижу, общаешься со своей страшной подружкой, мясо, уже и привычки у него перенял. Лес, мясо, если тебе это важно, ― говорит Волк и вновь лапами в верстак лезет, заливая бинт спиртом и возвращаясь к сжавшемуся на дырявых, промятых подушках ублюдку. Он срывает заалевшую, напитавшуюся кровью перевязку с его разодранной в фарш ноги и туго перетягивает новой, ехидно посмеиваясь над неразборчивыми, неслышными практически ругательствами и чужим шипением. Волк прикуривает две папиросы и одну из них пихает в чужую пасть, в ту ее часть, которая срослась еще не до конца, а вторую оставляет себе и садится на грубо сколоченный стол, рассматривая надтреснутые доски, прикрывающие провал пустого окна. Он останется тут до утра, до того самого момента пока кошмары не отступят, во всяком случае, он всегда сможет напомнить ублюдку про этот долг.
[indent] ― Скоро ночь, мясо, ночью приходят гости, а у тебя тут ничего не готово для вечеринки. Займись-ка, блять, этим.

+1


Вы здесь » STORYCROSS » чувствуй спиною юг » — towards dark