james potter
vinda rosier
missandei
deimos
the iron bull
DRAGON AGE
17.04 - 23.04
гостевая правила faq роли
амс новости [1.04] удаления [13.04]

STORYCROSS

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » STORYCROSS » чувствуй спиною юг » set on fire


set on fire

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

set on fire
a l b u s // g e l l e r t

http://sd.uploads.ru/nIcAQ.png

http://sg.uploads.ru/LBK6l.png
http://s3.uploads.ru/pb1W2.png

http://sg.uploads.ru/T4kM8.png

so hold me when I fall away from the lines
when I’m losing it all, when I’m wasting the light

and hold me when I put my heart in your hands
when I’m losing it all, when I’m wasting it all

Он охотно верил в сказки про смерть, но в сказки про любовь — никогда.

+2

2

Надеюсь, Фоукс без лишних проблем доставит тебе это письмо. Имен я не называю, сам понимаешь, что даже такую уникальную птицу, как феникс могут перехватить или мое послание попадет не в те руки. Без лишних предисловий прошу тебя о встречи, от которой (не побоюсь этого утверждения) зависит моя жизнь.
Все дело в миссис Селестине Оуэн, которая проявила ко мне не самый нормальный интерес. Можно сказать, романтический. Эта женщина — мать моей студентки, мы с нею провели несколько встреч за занимательными дискуссиями, среди которых было немало социальных вопросов места магглов в жизни волшебного мира. Уверен, что эта тема тебе очень близка. Суть в том, что Селестина вдруг решила, что лучше меня кандидатуры в партнеры не найти. После нескольких неудачных попыток привлечь мое внимание, она стала куда настойчивее. Селестина, бесспорно, эффектная женщина, но выходить за рамки общения я был не намерен.
Не вдаваясь в дальнейшие подробности (уверен, ты можешь оценить масштабы конфликта), миссис Оуэн приобрела в лавке темных артефактов артефакт (прости за каламбур), накладывающий любовные чары. В буквальном смысле, объект любви не сможет далеко уйти, потому что сила его чувств будет неимоверно сильна. Ни одно любовное зелье или магия не способны заставить любить другого человека, если этого чувства нет, но Селестина решила иначе. Я сильно сожалею, что не распознал темную магию в этом небольшом подарке, после которого и стал подвержен любовному проклятию. Все дело в том, что магия этого артефакта правильно действует лишь в том случае, если в сердце жертвы нет никаких чувств к другому человеку. По большому счету, она призвана усилить возникшую симпатию в страсть и сделать иллюзию влюбленности. И неважно, кто в сердце околдованного, эта магия будет направлена исключительно на эту связь. Селестине явно следовало внимательнее разбираться с действием её, не сомневаюсь, не дешевой покупки.
Проблема в том, что артефакт не зря считается проявлением темной магии - весьма грубой, на мой взгляд. Он в буквальном смысле вынуждает находится с объектом истинной любви, иначе действие заклятия способно привести к летальному исходу. Лечить подобное в больнице Св. Мунго возможно, но очень длительно, не говоря уже о возможных психологических и физических последствиях. В лучшем из вариантов, нужно провести всего-то несколько дней (3-4) рядом со своей истинной любовью, чтобы магия постепенно развеялась и эффект усиления эмоций и необходимости находится рядом спал.
Мне не очень хочется поддаваться сомнительному лечению в больнице Св. Мунго, а директор Диппет настоятельно мне выписал отпуск в одну неделю. Я даже не знаю, сколько протяну, потому что с каждым днем чувствую себя все хуже, а желание пребывать рядом с тобой перерастает в манию. И, честно говоря, это очень мешает проводить занятия или хотя бы их планировать.
Прошу тебя о встрече или хотя бы об отрицательном ответе (в этот раз не забудь ответить на письмо), дабы я мог оценить свои шансы на ближайшее время. Если согласишься (на что я надеюсь), то обещаю никоим образом не мешать твоим делам, и вообще не слишком мешать (мне сообщили, что не обязательно ходить хвостом за объектом любви, можно хотя бы проводить несколько часов вместе в день). 
P.S. Чтобы ты там не подумал, я нисколько не шучу.
Навсегда твой, Альбус.


[indent] Альбус с сомнением думает, что ему вряд ли ответят, и дело тут не в маленькой обиде, будто привет из далекого прошлого. Впрочем, под силой проклятия и бесконечной слабости, он думает о всяком — например, что его смерть куда выгоднее жизни, что Фоукс не нашел адресата, что адресат не нашел в себе желания ответить. На фоне признаний и собственных слов в Нью-Йорке Дамблдору становится немного неловко и даже печальнее обычного — верно эмоции сдают сбой в который раз, находясь под действием темной магии. Ощущения, между прочим, болезненные, отражающиеся почерневшими венами на руках и теле, от чего Альбус предпочитает одевать перчатки.

[indent] Он остановился в «Дырявом Котле», пытаясь решить, что ему делать дальше. Если вчера все было куда терпимее, то сегодня боль в теле и маниакальные мысли ухудшились. О чем бы не размышлял Альбус, его мысли каждый раз возвращались к Геллерту, а исправно работающее проклятие тут же добавляло силы лишь одному желанию — оказаться рядом с ним. Чародей не знает, как ему поступать, но дожидаться феникса оказывается тем еще испытанием. Если завтра ничего не будет, то придется отправляться в больницу св. Мунго — там есть шанс избавиться от этого. Селестина успела уже прислать письмо, в котором извиняется и обещала приехать в школу, но самого Дамблдора там уже нет, да и видеть он виновницу своего положения хочет меньше всего. Где-то там покалывает обида, ведь он — бесспорно непревзойденный волшебник с потенциально успешным будущим — умрет от какого-то артефакта, в действии которого Селестина не разобралась. В любом случае, в больнице ему обещали достаточно тяжелое и мучительное, но лечение, которое в итоге вернет Дамблдора в нормальное состояние. Влияние темной магии могут оказаться губительно, особенно той, которая затрагивает психическое здоровье жертвы. Альбус же не сумасшедший, и становиться таковым не намеревался.

[indent] — Мистер Дамблдор, там к вам в номер птица прибыла. Не сова, но размером с лебедя, ярка...— говорит хозяин гостинцы и этого хватает самому Альбусу. Он с удивительной скоростью добирается до своего небольшого номера, кажется, переоценив свои силы и оседая около двери, чувствуя, как магия буквально душит. Мысль о Геллерте, кажется, в данном случае придала еще и сил — он поднимается на ноги, не обращая внимания на недоуменный и тревожный голос какой-то женщины, и быстро запирает засов, не желая никого видеть.

[indent] — Я рад тебя видеть, друг. — говорит он Фоуксу, а в ответ слышит мелодичный ответ. В голове тут же возникают чужие образы и ассоциации, говорящие, что путь прошел без труда, а Геллерт получил письмо, даже ответ есть. Альбус даже не знает, говорит ли в нем слепая наивная надежда или влияние артефакта, принуждающего гореть более сильными чувствами к своей любви. Дрожащими руками открывает письмо, узнавая почерк темного мага, который не просто не забыл ответить, а еще и дал свое согласие.

[indent] На следующий день Альбус почувствовал себя еще хуже, мутным взглядом смотря на еще более чернеющие линии вен. В теле было такое ощущение, словно тебя просто высушивают, но осознать весь масштаб проблемы становится трудным из-за навязчивой мысли об единственном, кого проклятое сердце сумело полюбить по-настоящему. О, его коллеги были очень заинтригованы таинственной любовью профессора трансфигурации. Альбус никогда не рассказывал об «избраннице», покидал школу отнюдь не по делам амурным, да и она тоже никак себя не проявляла. Пояснять, что это самый разыскиваемый террорист в Европе и Штатах не имело смысла, разве что отдавало настоящим безумием. Альбусу казалось, что если нечто подобное и скажет, то коллеги будут очень долго смеяться. Ведь, по мнению большинства, этих двоих никогда и ничто не связывало, помимо затяжной войны и смене переменных в проигрыше и победах. На самом деле, это было к лучшему, потому что находить и оправдывать свои чувства Дамблдор не мог, как и уступить им — в Штатах он и вовсе позорно сбежал буквально после признания, потому что боялся. Даже неизвестно, чего больше — ответного чувства или его отсутствия.

[indent] В письме Геллерта говорилось, где найти посланных им людей. Они же проведут его к порталу, а после сделают все необходимое для безопасности. Все же придется пообещать уже на магическом уровне, что никаких скрытых целей, помимо очевидных, у Дамблдора не будет. Волшебник не противился, потому что прекрасно понимал, что все это меры безопасности. Не говоря уже о том, что Альбусу стало все равно, ведь в голове с прошлой ночи сквозит лишь предвкушение от встречи: навязчивое и болезненное, оно не сходило ни днем, ни ночью, замирая болезненными приступами, заставляющими сжимать кулаки до побелевших костяшек и стиснутых зубов.

[indent] Портал явно был лишним, потому что выйдя из него, Дамблдор буквально покачнулся на месте и упал бы, если бы не вдруг смилостивившийся один из сопровождающих. Они явно не понимали, почему их фактических враг с особым статусом пребывал в состоянии полутрупа. Спрашивать они не решались, но упасть в сырую землю не дали, уже бесконечно радует. Альбус поблагодарил их, чуть улыбнувшись, а после пошел по узким улицам к небольшому домику. Вполне милому, совсем не похожему на убежище одного из самых опасных волшебников в мире. Дамблдор вообще почти ничего не говорил, выдавливая из себя кивки, но на обещанном заклинании хранения тайны произнеся нужные слова. В общем, выполнил все условия, которые поставили перед ним в письме. Можно для пущего эффекта убедить себя, что это необходимость, иначе все может обойтись куда хуже. Прямо приятно, что Геллерт не желает своему возлюбленному врагу подобной смерти, от артефакта, подосланного даже не противниками, а расчетливой влюбленностью какой-то идиотки.

[indent] Дверь дома открывается, но ожидания не оправдываются — перед ним средних лет женщина, вполне приятная на вид, и, кажется, вполне узнавшая Альбуса. Впрочем, смотрит на него встревожено, что-то отвечая на немецком провожатым профессора, мол, в их услугах больше не нуждаются. Вновь бросает встревоженный взгляд на Дамблдора, предлагая тому войти, а не стоять на пороге. Не ровен час, придется отдирать от порога.

[indent] Дамблдор проходит внутрь, продолжая вспоминать немецкий, который в другой ситуации вспомнил бы куда лучше. Смотрит за плечо некой Греты, пока не видит знакомую фигуру мужчины, от чего сердце пропускает несколько ударов. Очень болезненных ударов, словно в груди внезапно кровь раскалилась огнем. Впрочем, Альбус в ответ лишь выдавливает улыбку облегчения, от чего мысли тут же пускаются в пляс. Оказавшись рядом с Геллертом, резко обнимает его, утыкаясь лицом в крепкое плечо, и, кажется, немного задыхаясь. Виной всему может быть и слабость, и боль, но эмоции вдруг оказались накалены до предела. Альбусу и без того было ужасающе тяжело эти два дня держаться более-менее спокойно, а не как умирающий наркоман.

[indent] — Ты здесь.— выдавливает он шепотом, вцепившись в мужчину трясущимися руками. Кажется, это все самообман, но где-то там становится чуточку легче. Британец не спешит отстранятся, так и застыв в объятиях Гриндевальда, даже не сняв толком пальто. Чувствует знакомое давление рук, и все же немного отходит, запоздало подумав, что подобное поведение ему не свойственно. Впрочем, вид трупа со взглядом, требующего дозы, наркомана тоже впервые даже для Альбуса. — Ты не представляешь, как я тебе благодарен. Как я скучал. — последнее было не совсем упорством подверженного проклятию разума. Насколько понял сам Дамблдор, ни одно чувство, в сто крат усиленное этой темной магией, не берется из ниоткуда.

[indent] Где-то там за спиной Гретель вновь напомнила, что гостю нужно снять верхнюю одежду и желательно пройти хотя бы в гостиную.

+2

3

[indent] Альбус, вынужден признать, этот ответ действительно дался мне огромным трудом хотя бы по той причине, что я начинал его около четырёх раз. Видишь ли, почти невозможно удержать перо в руках, содрогаясь в приступах смеха. В красках представляя твою физиономию после этих слов, забегу вперёд и поспешу заверить, что к твоей проблеме я, несмотря ни на что, отношусь со всей серьёзностью и пониманием. Но, позволь поинтересоваться, неужели в Англии настолько отчаянные женщины?
[indent] Как бы там ни было, я никогда не посмею отказать тебе в помощи. Тем более, в столь деликатном вопросе.
[indent] Меня, помимо твоего общего состояния, весьма сильно заботит непредсказуемость последствий воздействия такого мощного артефакта. И, пожалуй, это тот редкий случай, когда я не буду ратовать за рациональное решение проблемы — из больницы Св. Мунго ты рискуешь выйти инвалидом. Думаю, что смогу обеспечить тебе куда более эффективное… лечение.
[indent] Посему попрошу тебя о двух вещах. Во-первых, захватить с собой этот подарок. Увы, я не в силах побороть в себе любопытство по отношению к столь диковинной вещице. Во-вторых, пообещать моим людям безопасность. Если Фоукс передал всё правильно (кстати, почему ты перестал баловать птицу вкусностями? Он очень жаловался), то твоё местонахождение мне уже известно. Следующим днём тебя встретят и переправят в нужное место. Не переживай, твой внеплановый отпуск, само собой, останется в тайне, об этом я позабочусь. От тебя требуется лишь добраться живым и, насколько это возможно, целым.
P.S. «Истинная любовь»! Я просто очарован, Альбус.


[indent] Геллерт осторожно провёл ладонью, стряхивая капельки с мокрых перьев Фоукса. В Дувре сегодня дождливо, поэтому бедняга прилетел к нему взъерошенным и едва ли не взбешённым таким несправедливым положением дел. Поначалу Гриндевальду показалось, что это какая-то странная издёвка, затем в ход пошла здравая паранойя — он осторожно осмотрел птицу, но всё, что та принесла с собой — письмо. Дважды думать о том, кем оно отправлено, не пришлось. Мужчина бросил задумчивый взгляд на феникса, тот лишь недовольно ткнул его клювом в ладонь, посему Гриндевальд решил поспешить с прочтением пергамента, чудом сохранившимся в сухости. Витиеватая манера изложения, конечно же, узналась им моментально. Не назови его сердечный друг ни одного конкретного имени, он всё равно без труда распознал бы отправителя. И если Геллерт, будучи юнцом, страдал любовью к излишней поэтичности в тексте — что под тягостью положения и нужды максимально конкретизировать желаемое даже на письме постепенно сходило на нет, — то Альбус, казалось, не изменился вовсе. Знаменитые упрёки без упрёков пробивались между строк, но, впрочем, триумфатором крайне любопытного потока информации стали уже не они. Глупо скрывать, что Гриндевальд едва не согнулся в три погибели от хохота, представляя истерзанного муками чужой любви Дамблдора, который даже на последнем издыхании готов упомянуть о том, как же подл его сердечный друг Геллерт. Жаль, что из-за нужды обоюдной скрытности упоминать об этом он имел возможность, собственно, только самому Геллерту.

[indent] — Видимо, мы здесь надолго, приятель. Располагайся, — отмахиваясь от проступивших слёз смеха, мужчина бережливо пропустил Фоукса в комнату, закрывая широкую створку окна. Тот сразу бросился к камину, по-хозяйски растолкав кипу книг и бумаг, которыми до этого был занят пол, а заодно и сам Гриндевальд.

[indent] Он торопился. (И даже остатки его нелепых усмешек были торопливыми. И рваный почерк, и попорченный пергамент тоже). Во многом потому, что действительно понимал всю серьёзность ситуации. С тёмной магией не шутят; её, прекрасную и необузданную, нельзя использовать по велению малодушия, нельзя зачерпнуть и не отдать ничего взамен. И самое худшее, что можно было сотворить с ней — это пообещать доверчивой глупой душонке, что она способна создать лучшее из ничего. Просто так. Глупо и крайне самонадеянно. Гриндевальд знал об этом не понаслышке, потому что именно опровержение этого незамысловатого обещания стало первым разочарованием, кое постигло его ещё мальчишкой. Конечно, ему не приходилось очаровывать кого-то с помощью заколдованного куска камня, или дерева, или тонкой ниточки — неважно, но любопытные эксперименты с влиянием на чужое мышление случались. Тогда всё это казалось пустым, но сейчас израненные, неестественно изменённые эмоции виделись Геллерту оружием пострашнее, чем самое мощное проклятье. Потому что они убивали медленно и изнутри.

[indent] Он осекался несколько раз, непозволительно долго перечитывая написанные Дамблдором строки, ища в них то ли издёвку, то ли очень своеобразно скрытую злобу, — будто Альбус внезапно решил пойти ва-банк, вывалив все свои чувства на голову заклятого друга, заманить его в ловушку и, наконец, совершить то, что, по-хорошему, давно должен был. Но нет. Ни один здравый аргумент не подкрепил сомнения Геллерта, пока недовольный Фоукс вертел клювом в другом конце комнаты. Сказанное в Нью-Йорке отразилось эхом по сознанию — возможно, Гриндевальд слеп к чувствам (зачастую даже собственным) и невероятно глух, однако, при всей очевидности когда-то произнесённого, а теперь написанного его сердечным другом, — почему они до сих пор продолжают ходить кругами?

[indent] У него, несомненно, будет и время, и возможность об этом спросить. Предварительно щедро покормив феникса, Геллерт отправил его к законному владельцу. А себя поймал на хриплой усмешке, что уже Мерлин знает сколько искал повод поскорее покинуть Англию. Сеть его людей постепенно расширялась даже в изнеженном королевстве, которое спустя столько лет отзывалось лишь озлобленным скрипом на зубах, поэтому до поры до времени Геллерт не шибко спешил совать туда нос. Но, что ж, глупо сомневаться, что рано или поздно ему пришлось бы, — и вот он здесь, пока ещё не нашумевший, да и не шибко желающий. Не сейчас. И все его мысли по щелчку пальцев оказались сосредоточены (какова ирония!) на помощи тому, кто сотворил с этой частью его воспоминаний крайне горький каламбур. Благо у Гриндевальда была возможность арендовать вполне приличный домик где-нибудь очень далеко отсюда, не вызывая подозрений как у врагов, так и у союзников, исчезнуть на пару-тройку дней; фантазия в это время услужило подсовывала образ какого-нибудь Висбадена с залитыми туманной дымкой улочками и сквозящей тишиной. Он любил бывать там в детстве, когда родители вывозили его «смотреть мир», а этот самый «мир» простирался до пределов соседнего городка, и Геллерту казалось — всё, ничего красивее с ним уже не произойдёт. Тогда он и представить не мог, что целый мир — в своём привычном глобальном значении — спустя несколько лет окажется вынужден играть с Геллертом Гриндевальдом в поддавки, а он сам увидит столько его кусочков, что начнёт рябить в глазах. В любом случае, решение пришло быстро. Мужчина отчётливо понимал, что не располагал большим количество времени, потому действовать нужно было незамедлительно. Сочинив весьма убедительную ложь (впрочем, будто кто-то решился бы её проверять) про форс-мажор и очередную из многочисленных ситуаций, которая предполагала его скорейшее исчезновение с потенциально опасной территории, просто пропал на неопределённый срок. Как делал это всегда.

•   •   •

[indent] В маленьком домике действительно уютно. Тёмный волшебник как бы нехотя признаёт это, прохаживаясь взглядом по старинной, но ухоженной мебели, по аккуратным соседским жилищам, что виднелись из больших окон. Он взволнован, причём до того, что стыдится признаваться в этом даже самому себе. Геллерту вдруг думается — что, если он не успеет помочь? Если противодействие к проклятью Альбуса не так просто, как описывалось в письме? Он может сколько угодно бахвалиться собственным мастерством и знаниями, и будь это хоть миллион раз обоснованно и справедливо, — но что, если их окажется недостаточно? Мужчина осекается, стряхивая с плеч груз тяжёлых мыслей. На кухне гремит посудой и хлопочет Грета — женщина, знающая недостаточно, чтобы понять происходящее, но достаточно умная, чтобы оказать первую помощь в том случае, если Гриндевальда не будет рядом.

[indent] «Главное не рассмеяться прямо с порога», — думает при этом Геллерт, довольно красочно представляя, что может встретить друга, в котором вряд ли разглядит знакомого ему Альбуса: внешнее действие артефакта может быть самым разнообразным. Он предполагает увидеть потупленный взгляд, пылающие алым щёки, услышать бессвязную туповатую речь; ещё множество симптомов внезапной влюблённости, которая, благодаря крайне сильным чарам, вмиг сделалась кристально чистой и не испорченной внешним миром, и оттого выглядит едва ли не карикатурно. Он предполагает увидеть шлейф порхающих за спиной бабочек, почему бы и нет. Однако, когда Гриндевальд, заслышав стук и копошение в прихожей, быстро спускается вниз, то наблюдает совсем другое. И это заставляет сердце взметнуться в приступе неконтролируемой ненависти к женщине, которую он даже никогда не видел.

[indent] — Keine Sorge, alles ist gut*, — торопливо бросает мужчина куда-то за спину, удерживая ослабевшего Альбуса в объятиях. Даже этих нескольких секунд и одного брошенного взгляда достаточно, чтобы понять — ничего на самом деле не хорошо; Дамблдор выглядит очень паршиво. Конечно, его сердце пропускает удар, когда он осознаёт, что наконец имеет возможность прижать его к себе чуть ближе; когда столь честная тактильность запоздало намекает, насколько сильно сейчас оголены эмоции профессора. И будь Геллерт последней сволочью, он непременно сыграл бы на этом. Но он лишь осторожно выпускает сердечного друга, помогая ему избавиться от пальто. Возникшая на лице лёгкая полуулыбка не таит в себе зла.

[indent] — Вот так сразу, Альбус? А я-то думал, что в рамках нашего затяжного заигрывания, перед подобными словами мы просто обязаны сцепиться языками в вопросах неправильной морали, а потом что-нибудь друг другу сломать.

[indent] Гриндевальд подхватывает Дамблдора под руки, помогая подняться по лестнице, ведущей в спальню. Для бессмысленного гостеприимства сейчас нет времени, да и сил, признаться, тоже — тёмный волшебник после весьма суетливого путешествия сам находится на взводе, крайней мыслью то и дело цепляясь за оболтусов, что второпях оставил себе на замену. Скрипнув дверью, не спрашивая ни дозволения, ни разрешения, сразу же ведёт Альбуса к кровати, едва ли не силком усаживая смирно. Становится напротив него, присаживаясь на корточки, дабы полностью оценить масштаб увечий чьей-то глупейшей влюбленности. Он внимательно вглядывается в бледное, как выгоревшее от лучей солнца полотно, лицо; и брови начинают хмурится будто сами по себе, а из лезущих на слух ругательств остаётся лишь недовольный вздох. Геллерт берёт руку профессора в свою, приподнимая рукав рубашки, настороженно ведёт пальцем по чернеющим дорожкам вен.

[indent] — Что эта сумасшедшая с тобой сделала, друг мой, — качает головой Гриндевальд. Пациент, конечно, больше жив, нежели мёртв, но клокочущего внутри недовольства тёмного волшебника это не убавляет. А если бы он не смог отреагировать так быстро? Если бы вдруг оказалось слишком поздно? Глаза Геллерта суетливо изучают другие, напротив, — раскрасневшиеся, усталые, покрытые болезненной сеткой капилляров. Мужчина приподнимается, как-то сдержанно и будто неловко целуя Альбуса в лоб. Заботливая матушка, ей богу, но лучше так, чем в один прекрасный день прочитать заголовок о том, что знаменитый подающий огромные надежды профессор пал жертвой страшных любовных чар. Иронично, но в этом случае популярность подобных магических новшеств разрослась бы до невероятных масштабов — в этом плане волшебники ничем не отличались от примитивных магглов: их всегда тянуло к тому, что могло легко сплясать на костях дальнейшей судьбы.

[indent] — Надеюсь, ты добрался без каких-либо происшествий, — Геллерт поднимается на ноги, отворачиваясь и отходя к маленькому столику, на котором располагались разномастные вырезки и записи касательно воздействий тёмной магии на сферу эмоций. Практического толку в них немного, потому что решение, представленное в письма Альбуса, как ни странно, было самым работающим и верным, но Гриндевальд не был бы собой, если бы не попытался препарировать, изучить и укротить подобный хаос в вакууме. — И что ты принёс то, о чём я тебя попросил. — Мужчина бросает нетерпеливый взгляд на профессора, однако достаточно быстро остывая и вновь сменяясь невесть откуда проснувшейся заботой. — Не подумай, что оно интересует меня больше, чем твоё состояние, но ничего не могу с собой поделать. Что-то в тёмных артефактах отдаёт воспоминаниями о юности, позволь мне такую слабость, — к тому же, не будь Геллерт завсегдатаем подобных скопищ людей вместе с товарами самой различной направленности и действий, вместо распрекрасного Фоукса в кабинете Альбуса прозябала бы от скуки какая-нибудь крайне вредная сова. Англичане по какой-то причине очень сильно любили именно сов, хотя даже тривиальная крыса зачастую могла оказаться скрытнее и полезнее — но, ах да, не так загадочна и презентабельна.

[indent] — В остальном, располагайся, друг мой, чувствуй себя как дома. И просто скажи, что я могу для тебя сделать. Помимо очевидного.

[indent] До чуткого слуха доходит звон посуды — Грета гремит ложечками и, вероятнее всего, поднимается к ним с чаем.

[indent] — Я, кстати, тоже очень скучал, — лукаво бросает Геллерт аккурат перед тем, как женщина открывает дверь.


*Не переживай, всё хорошо.

+2

4

[indent] Сейчас ему не хочется думать, что он — несомненно могущественный и умный волшебник — чуть не пал жертвой глупости, как и о том, что находится в гостях у самого разыскиваемого человека в магическом мире. Сознание вспыхивает яркой радостью от присутствия Геллерта рядом, от возможности прикасаться к нему, слышать его голос и вдыхать терпковатый запах одеколона. Это прекращается в безумие, настолько сильно накрывает Дамблдора от одного только присутствия Геллерта рядом и это пугает. С другой стороны, ему сейчас абсолютно все равно, только бы Геллерт никуда не уходил, не исчез, не оказался жестокой иллюзией изуродованного проклятием сознания. И даже сил нет ответить на колкость, он просто вздыхает, пытаясь собрать адекватность мышления по крупицам, но каждый раз терпит фиаско. Стоило надеяться, что рассказанное колдомедиками реально сработает, а иначе — умереть на руках Геллерта не так уже и плохо, тем более в состоянии настолько сильной эмоциональной оголенности.

[indent] Альбус выпрямляется, все-таки снимая с себя пальто, больше ничего не говоря. Ему хочется говорить правильно, по-привычке выверено, но в голове крутятся лишь новые признания и единственное желание: чтобы Геллерт никуда не уходил. Взамен готов сделать все, что не попросит друг, но последний-то особо и не спрашивает. Альбус послушно поднимается по лестнице, где-то желая заметить, что не настолько умирает и сумел бы сам дойти, но потом до него доходит явное сомнение в собственных силах. Вспомнил, как еле добрался по лестнице в свой номер гостиницы, потому промолчал, продолжая ловить кайф от присутствия Гриндевальда в непосредственной близости. Кажется, от этого даже голова кружится, или то все-таки поход по лестнице даже с поддержкой оказался тем еще испытанием.

[indent] — Ничего такого. — он слабо улыбается, но все же мягко и тепло, еле заметно вздрагивая от легкого поцелуя. Пытается сконцентрироваться на произошедшем несколько дней назад. — Селестина никогда не была талантлива в ЗОТИ, а в темных артефактах вряд ли понимала достаточно, чтобы нормально разобраться в его действии. Вероятнее всего, ей хватило слов о том, что артефакт побуждает любовь, но она не уточнила, каким образом. Не говоря уже о том, что такое чувство может или быть, или не быть. — многие века волшебники пытались создать то, что способно по-настоящему заставить влюбить в себя, но мир создал эликсир бессмертия, а любовь так и осталась чем-то за гранью возможностей магии. Альбус вновь еле заметно вздрагивает от прикосновений Геллерта по линии вен на руке, внимательно наблюдая за каждым его действием. — Не говоря о том, что приобрела она его в заведении, где сконцентрирован ассортимент темных артефактов, которым похвастаться может далеко не каждый город. — в "Гобрине и Бэрке" вряд ли можно найти вещи безопасные для человека, или хотя бы не имеющие темной и опасной славы. — Лучше бы она напоила меня каким-то зельем. — впрочем, зелья тоже бывают разные, но от большинства любовных антидот делается за пару минут, при должном-то умении.

[indent] — Мы просто учились примерно в одно время, она на пару лет младше меня. Постоянно с подружками нарушала комендантский час, от чего мне, как школьному старосте и старосте факультета, приходилось принимать меры. — знал ли Геллерт, что Альбус был школьным старостой, теперь узнает точно. Дамблдор скорее пытается вырваться из плена маниакальной зацикленности, потому ищет воспоминания, которые отдаленно отводят от довольно неприятного состояния. Вспоминает он это с полузакрытыми глазами, будто память его подводит [впрочем, так и есть]— Помню, как они решили праздновать день рождение на озере посреди ночи, потому умудрились выбраться из замка. После школы она быстро вышла замуж, но её муж несколько лет назад погиб, будучи аврором. — он едва заметно усмехается, — Он был в числе групп, которые помогали болгарам справляться с твоими...последователями. Хорошо, что их дочь пошла в отца. — учитывая, что она сейчас студентка четвертого курса, но сводку по семейству Оуэн Альбус перестает давать, кажется, достигнув хоть какого-то результата. В голове хотя бы немного проясняется, хотя можно еще привести эффект близости Геллерта, а может все вместе.

[indent] Впрочем, все рушится, когда Геллерт захотел подняться, от чего Альбус с силой сжимает кулаки, что кажется, сейчас оставит отметины на ладонях. Проделанный труд тут же рушится, отражаясь в бледном лице порцией страха, плохо скрываемого в светлых глазах. Альбус чувствует себя до безумия уязвимым, каким не чувствовал очень давно, от чего становится только хуже. От накала эмоций отвлекает мысль о самом артефакте, от чего профессор немного расслабляется, разжимая онемевшие пальцы. Кивает, тянется к внутреннему карману пиджака, в котором находилась палочка. Несколько точных и быстрых взмахов и в воздухе повисает та самая брошь, окутанная защитным заклинанием, внешне выглядящая совсем не устрашающе. Округлой формы, на ней изображена какая-то птица, Альбусу уже не сильно хотелось рассматривать. Брошь мягко опустилась в руку, после чего он протянул её Геллерту. Расставаться с нею было совсем не сложно, не говоря о том, что её присутствие, вероятнее всего, тоже необходимо для эффекта.

[indent] — Противная вещь. Не переношу всю эту магию, которую глупцы называют любовной. — в слабом голосе проскальзывает раздражение и даже некоторое презрение к подобному. Верно потому, что профессор слишком уже высокого мнения был о тех чувствах, которые делают человека человеком. Любовь среди прочих занимала в его системе ценностей огромное значение, и неважно, что сам он полюбил в свое время совершенно не того человека. По мнению Альбуса лучше жить, истинно любя, но не тешить себя иллюзиями, уничтожающими партнера путем скармливания различных зелий и чар.

[indent] Волшебник смотрит на ходящего по комнате Геллерта и ему хочется отчаянно попросить, чтобы тот остановился. Перестал расхаживать, а наконец-то оказался рядом. Впрочем, Альбус желал сохранить хоть каплю адекватности в своем поведении, но с каждой секундой сие желание таяло. Не спасли даже слова возлюбленного друга о том, что он тоже скучал, хотя Альбус их определенно запомнил, но опять оставил без должного ответа. Появление Греты навевает робкую пелену неловкости, потому что профессор вновь чувствует себя на грани истерики. Самое ужасное, что не может ничего с этим поделать.

[indent] — Геллерт. — он вновь наблюдает за телодвижениями темного чародея, и в голосе проскальзывает едва заметное нетерпение, которое усиливается резкой вспышкой, от которой он делает тяжелый вздох, словно еще секунда и просто начнет кричать. — Геллерт! — он вновь делает вздох, не сводя с друга зачарованного взгляда, но добавляет уже спокойнее, когда почувствовал, что внимание Гриндевальда обращено полностью на него. — Сядь. Просто сядь рядом, иначе, клянусь Мерлиновой бородой, я за себя не отвечаю. — он и сейчас-то не может за себя отвечать, но все же немного успокаивается, когда темный волшебник оказывается в поле досягаемости. Берет его за руку, кажется, аж выдохнув, когда почувствовал такое желанное прикосновение. Там, где в светлых глазах была злость секунду назад, теперь осталась усталость. Альбус подозревал, что он еще молодец, раз может как-то противиться воле этой магии. В случае с куда более слабой волей и разумом результат мог бы быть еще плачевнее. — Прости. — он сжимает чужую руку в своей, опуская взгляд вниз, — Это так глупо, что просто до слез. Я совсем не хочу, чтобы ты со мной носился, потакал и лечил, но это...оно в моей голове, я ничего не могу поделать. Прости, что все порчу. — неизвестно, что конкретно испортил Альбус, но, учитывая, насколько его мотает от эмоции к эмоции, он говорит очень даже логично. Подобное поведение ему не свойственно, не говоря уже о том, что Гриндевальд не обязан был все это для него делать. Да и происходящее сильно бьет по эго того человека, который [пусть и не демонстрирует] слыл тем еще гордецом. Альбус прикусывает губу, продолжая смотреть куда-то в пространство, а потом едва ослабевает железную хватку рук, с которой вцепился в друга. — Спасибо. — еще раз поблагодарил он, вновь посылая возлюбленному полную теплоты улыбку. — Мне и без артефакта смириться с твоим отсутствием было непросто, а тут такая подлянка. — вздыхает он, не обращая внимания на одно из десяток признаний, которые он вряд ли сказал в здравом уме, хотя бы потому что не желал раскрывать свои чувства Гриндевальду настолько, кажется, по вполне понятным причинам.

[indent] Альбус тянется к чашке чая, которая стояла вместе с подносом на небольшом столике. Вновь бросает нервный взгляд на Геллерта, словно опять боится, что тот куда-то испарится. Чай приятно отдавал мятой, что не могло не радовать. Дамблдор был тем еще любителем добавок в виде трав и фруктов в чаи и напитки. Драгоценные минуты, в которой профессор трансфигурации, кажется, немного приходит в себя. Впрочем, он уже понял, что загадывать наперед лучше не надо, есть риски метнуть чашку с кипятком в объект любви.

[indent] — Надеюсь, я отвлек тебя не от очень важных дел? — в некоторой мере он чувствовал вину, но, по большому счету, на несколько дней отчасти вывел из дел одного из самых опасных волшебников в Европе. Но, Альбус обещал не бросаться громкими заявлениями, да и цель его отнюдь не носила характер расчета. Трудно представить, чтобы довести себя до такого состояния целенаправленно захотел даже Дамблдор, особенно он. — Я уезжал, Министерство подняло такую шумиху. Не удивляйся, если они напишут в газетах, что это не несчастная Селестина, а лично ты прислал убиенное проклятие. Я тут ни при чем. — стоило надеяться, чтобы еще и Селестину не объявили пособницей Геллерта, но вряд ли они дойдут до такого. Дела Англии пока идут относительно спокойно, если они могут быть таковыми, когда на улице война. Война, где два главных её лица, кои и развязали её, сидят и вполне мирно беседуют. Пока Альбуса вновь не переключило на какую-то внезапную эмоцию, которую контролировать окажется сложнее других.

+2

5

[indent] Ностальгия Альбуса как приторная тягучая карамель. Взгляд Геллерта на мгновение выдаёт с потрохами траекторию его бесстыдно уплывающих вдаль мыслей. Несмотря на внезапно проснувшийся интерес, тёмный волшебник пытается скоротечно выстроить эмоциональный барьер, слабенький и хиленький, в общем-то, абсолютно бесполезный в данный момент. Он знает, где-то там глубоко снуёт безосновательная зависть, пропитывает желчью мысли: не потому ли, что у Гриндевальда лично не было никакого права на счастливые отрезки прошлого? Нет, конечно же, нарушение комендантского часа украдкой около незамерзающего озера Дурмстранга, попытки обуздать ту магию, которую юный жадный ум был ещё не в состоянии понять; всполохи заклинаний, пронзающие грудные клетки тех, кого он ни во что не ставил; абсолютно одинаковый страх по-разному отражающийся в глазах; или, может, холодные зимние ночи, когда ветер завывал свою опустошающую песнь, не позволяя ни убежать, ни заткнуть уши. Что из этого, потаённого в тёмных коридорах и каменных стенах, он мог поведать без опасения увидеть такой знакомый страх только во взгляде уже родном? Эти изнеженные любовные дрязги, бегство с уроков, и ненавязчивый рассказ Дамблдора в частности, кажутся Геллерту смехотворными, несерьёзными: не оттого ли он злится, что среди этого благолепия бессознательного юношества ему никогда не нашлось бы места? Хочется тихонько рассмеяться, снисходительно и небрежно покачать головой, уколоть и задеть — да что угодно, — но вместо этого мужчина лишь растягивает губы в мягкой улыбке. Ностальгия Альбуса всё ещё слишком приторна, но в этом вся прелесть, не так ли?

[indent] — Твоя странная благосклонность к людям уже перестаёт меня забавлять, однако начинает пугать, — ни одной нотки серьёзности в голосе, в самом утверждении — тонны. — Я понимаю, что страдание от чужой безалаберности входит в обязанности старосты, — память Геллерта вновь возвращается к стенам замка среди скал. Внутри них любое нарушение дисциплины каралось жесточайшим образом, и сейчас мужчина приходит к выводу, что не совсем понимает — помогало ли это блюстителям ответственности, или же совсем нет, — и у тебя со временем выработался в некотором роде иммунитет. Но вот так закрывать на всё глаза, Альбус…

[indent] Гриндевальд прикрывает глаза и лукаво качает головой. Разумеется, он не подговаривает сердечного врага на месть. И даже несмотря на то, что за годы обучения среди мёрзлых шпилей в его голову (буквально) вбили систему действий и ответственностей, Геллерт понимает — здесь всё иначе, а его утрамбованные в «полезно и не полезно» ценности катятся в пропасть вместе с хвалёной логикой. Он прекрасно осознаёт и будущие последствия этой сущей нелепицы, и весь шквал неприятного настоящего, что настиг Альбуса; и, видит Мерлин, произойди подобное с ним, на пару-тройку серьёзных разговоров с оной дамой тёмный волшебник не поскупился. С другой стороны, куда лучше не зацикливаться на трагизме этой глупости, поэтому мужчина остаётся столь спокоен, казалось, вовсе воспринимая ситуацию не более, чем фарс, — он почти готов нести какую угодно чушь да обнимать Альбуса, пока имеет такую возможность. Так проще. (И на секунду даже не жрёт поедом мысль, что время, проведённое вместе, — лишь насмешливое отражение того, какими счастливыми они могли бы стать). Гриндевальд, как ни странно, обнаруживает в себе ужасное нежелание наблюдать за муками любимого человека. Да вот только охающей заботливой медичкой он тоже, вроде как, не является. Посему скоротечно решает, что причины произошедшего более не кажутся ему интересными, а вот суть — вполне.

[indent] Когда тёмный артефакт оказывается в ладони, тёмный волшебник что-то невнятно хмыкает себе под нос. Чуть потёртый узор цветка не расстилается перед ним заманчивым изображением, в этой вещице нет ничего особенного: блеклый цвет, скучная овальная форма, и уж тем более полное отсутствие символизма. Безделушка словно одна из тех самых «вежливых подарков», и Геллерт почти ясно представляет «вежливое выражение лица» Дамблдора, когда тот принимал нечто подобное, сдержанно кивнув в ответ. Гриндевальд лишь на секунду задерживает взгляд, когда брошь едва заметно меняет цвет, волной переливаясь от тёмно-фиолетового до чёрного. Стало быть, цвета есть сигнификаторы, а артефакт зависим от того, кому оказывается передан.

[indent] Слух Геллерта обращается к слабому голосу Альбуса, пока он сам суетливо расхаживает по комнате. Ноготь большого пальца чуть царапает бледный цветок. Тёмный волшебник буравит вещицу взглядом, будто надеясь таким образом её измучить. Он не замечает, как Грета невидимой тенью исчезает где-то за спиной, тихонько прикрыв за собой дверь.

[indent] — Ты прав. Никакой любовной магии не существует, — как и любви, сказал бы Гриндевальд, будь гораздо младше, глупее и наивнее. Чувство, ведущее героев на верную смерть, безрассудные поступки, нечеловеческую жертвенность и, в конце концов, делающее кого-то счастливым. Имея сотни оттенков, проявлений и трактовок, оно так и не смогло стать объектом изучения. Нельзя препарировать любовь, достать все потроха и разложить на составляющие. Потому даже самая тёмная магия имеет возможность лишь робко прикоснуться к огрехам — маленьким деталям, но никак не первопричинам. Со смертью и всеми её вариациями было определённо проще. — Есть только эгоизм и страх одиночества. — Тихим голосом добавляет Геллерт, упоённо вертя брошь в руках и упиваясь своим всезнанием.

[indent] Теперь на Альбуса обращается уже его взгляд, со всем вниманием в придачу. Вторая вспышка звучания собственного имени бьёт по голове, как звон колоколов — он даже замирает на месте. После чего спешно оказывается рядом, переводя слегка растерянный взгляд то на Дамблдора, то на артефакт. Побрякушка в одной руке наполняется лиловым, другая — занята крепкой хваткой Альбуса. Если существует более нетипичная обстановка для самого разыскиваемого тёмного чародея современности, то Геллерт искренне боится её представлять. Ему, впрочем, хочется думать, что всё это — происки лживой магии, ничего более. Но чувство заботы режет нутро, как самая опасная эмоция, и Гриндевальд оказывается не в состоянии скрыть нахлынувшие эмоции, осторожно касаясь чужой ладони в ответ. Он хочет называть происходящее недугом, словно всё — бред, произнесённый в горячечном жару. Но воспоминания, взметнувшиеся с первых, написанных до боли знакомым почерком, слов, навязчиво трактуют обратное. Геллерт падает вновь, только теперь в липкую паутину собственных противоречий. Которые вопят пуще прежнего, как испуганные зверьки, встречаясь со взглядом родных светлых глаз.

[indent] — Альбус, в самом деле… — Он хочет сказать: «в самом деле, это глупо»; он хочет спросить: «в самом деле, зачем ты тогда меня оставил там, в Нью-Йорке?»; он хочет резануть больно, пусть и лживо: «в самом деле, мне и дела то никакого нет». Но вместо этого губы вновь мягко вздрагивают, эдакий полутон улыбки. Не сейчас, ещё лучше — никогда. Альбус просто не захочет его услышать, сорвётся и вновь упорхнёт, оставив ни с чем. — Всё хорошо. Не переживай. Сам понимаешь, нервничать в таком состоянии чревато. К тому же кипяток в твоих руках навевает на меня смутные опасения.

[indent] Геллерт плавно притягивает сердечного друга к себе, обняв одной рукой за плечи, целует в висок. Что ж, по крайней мере, сидеть рядом с Альбусом вот так спокойно — щедрый подарок судьбы; и будто не было никакого прошлого. Бедное, израненное и болезненное пусть остаётся где-нибудь в штатах, когда Дамблдор сделал свой выбор, даже если этот выбор — уйти. Гриндевальд малодушно верит и по сей день, что сможет зализать раны, как побитый, но навидавшийся всякого лис вернётся в эту свистопляску собственных амбициозных планов и дальше всё пойдёт как должно. А происходящее ныне пусть станет тёплым уютным сном, особенно если Альбус покинет его невредимым и не сойдёт с ума на почве чьих-то экспериментов с запрещённой магией. Геллерт готов потерпеть. Хоть никогда в жизни и не признает этого.

[indent] Брошь в его ладони уже не меняет цвет, тем самым всё больше становясь похожей на сувенирный ширпотреб. Отчего-то ему кажется, когда любовная лихорадка окончательно выветрится из возбуждённого разума Дамблдора, она сольётся в блеклом сером цвете, которым сейчас отливает цветок.

[indent] — Ты что это, переживаешь за мои дела? Не вздумай, а то мы с тобой больше не враги, — тихо усмехается Геллерт, поминая в каком состоянии настиг это тихое место. Дела в Англии идут не очень, словно весь тот хаос, что он нёс за собой оказывался беспомощен перед стеной наплевательского ханжества. Люди — серые, как дождливое небо, изворотливые, словно змеи. Даже зачищать их ряды — морока, уж слишком быстро прячутся и перебегают на другие стороны. — Однако, раз уж ты спросил, признаюсь, что завтра буду вынужден тебя ненадолго покинуть. Хочется верить, что действие артефакта к тому времени успеет ослабеть, но я обещаю разобраться со всем как можно быстрее. — Геллерт внезапно и сам не рад тому, что придётся отлучиться, но кадровые вопросы не ждут — в противном случае из них назревают предательства. Он даже произносит это с некой толикой огорчения и спешит перевести тему, учитывая плачевное состояние Дамблдора и как болезненно он может воспринять пустяковое предупреждение. — Знаешь, мракоборцы Великобритании должны выписать тебе официальную благодарность за партизанские подвиги. Расскажешь им, как мужественно боролся с недугом, между делом успев отомстить Гриндевальду за такую оказию. Главное ничего не напутай и не сильно приукрашивай, а то мне уже боязно думать сколько предположений строится касательно твоей «истинной любви».

[indent] И как много юных идеалистов, волшебников и волшебниц, ринутся в сопротивленческое ополчение, если вдруг узнают, где сейчас находится их уважаемый профессор трансфигурации. Кстати, о юных идеалистах.

[indent] — Раз уж мы тут предаёмся бессовестной ностальгии, то поведай мне о своём бывшем ученике, Ньюте Скамандере. Его уникальность я, безусловно, оценил, учитывая, что он в одиночку сделал куда больше, чем весь аврорат штатов. Но ты в своей характеристике так не поскупился на хвальбы в его адрес, что, признаться, заставил меня чуть ли не заревновать, — Геллерт вновь усмехается, ласково утыкаясь носом куда-то в висок Альбуса, вдыхает приятный запах, по которому он так скучал. Ко всему прочему теперь добавилась мята, а Гриндевальд спустя столь бесконечно долгое время почувствовал нечто хотя бы отдалённо напоминающее умиротворение. Пусть всё происходит так, странно и нелепо, но они разговаривают почти как нормальные люди, а это уже очень многое.

+2

6

[indent] Не переживать получается очень плохо и Альбус вздыхает, будто выражая этим всю пагубность ситуации. Она была таковой, что внутри то и дело вспыхивали неконтролируемые эмоции, и все они были направлены в адрес одного конкретного человека. Геллерту можно посочувствовать, на самом деле, но от этого замечания Дамблдор воздерживается — не хочет лишний раз выводить друга, ведь причин для оного даст еще предостаточно. Для них прошли те годы, когда они могли мыслить одними категориями, когда Дамблдор готов был выдавать идею за идеей, полностью вовлекаясь в мерила своего возлюбленного. Но, возможно, и не прошли, просто самому профессору так удобно; многие годы личностных перемен не прошли даром, но суть-то как была гнилой, таковой и осталась. И Альбус, несмотря на общественное мнение, не тешит себя лишними иллюзиями на тему собственных моральных ориентиров. Но, сейчас очень бы хотел малодушно вернуть те юношеские времена, когда он был с такой верой и воодушевлением принимал каждое слово Гриндевальда, когда для него они не отдавали горечью грядущих потерь, заставляя Альбуса навести застрять между сердцем и разумом, так и не в силах определиться.

[indent] Впрочем, сейчас это и неважно. Неважно, когда Геллерт мягко обнимает за плечи, целя в висок, и англичанин не сдерживает шумного вздоха. Сердце бросается в пляс, а в сознании создается такая жуткая эйфория, что на мгновение становится страшно. Будто все, чего он только мог желать в своей жизни, сбылось в одночасье. О, если бы так всегда можно было мгновенно отбрасывать все «но», замирая в объятьях любимого человека. Если не считать его бурного эксперимента в Нью-Йорке, то у Альбуса почти получается, но вряд ли это утешит хоть одного из них. Рано или поздно все это вернется тяжелым грузом и от этой мысли не спасает даже навязчивая магия проклятия.

[indent] — Хорошо. — соглашается он с необходимостью уехать, пусть внутри все невольно тут же обрывается, и кто бы знал, насколько ломает Альбуса от этих переходов эмоций, то не ровен час сойти с ума окончательно. Но, ему все же удается кое-как удержаться на грани адекватного восприятия информации, тем более что Геллерт тут же перевел тему. — Боюсь, что если я им расскажу, то в благодарность они выдадут мне билет в Азкабан, особо не разбираясь. — даже, несмотря на то, что они были знакомы так давно, это все равно может вылиться в настоящие проблемы, учитывая тотальную истерию на культе ужасающего террориста, — у Министерства временами совсем едет крыша и они выдают просто гениальные решения, прикрываясь святой необходимостью. — он вспоминает, как и сам чуть не умер в немецких лесах из-за этой необходимости, и его слова внезапно звучат холодно, вновь переключаясь между эмоциями, от которых по спине эхом проходят иглы фантомной боли, будто в доказательство, что вся та операция не приснилась Дамблдору. — Думают исключительно о том, как сохранить насиженные места в кабинетах. — его даже не трогает то, что говорит он это практически первопричине тех ужасных потерь, которые несет мир. Будто бы не Геллерт в этом виноват, не его нужно останавливать в этом безумии, а правительства, которые делают свою работу недостаточно хорошо, живут лишь своими интересами и в страхе размениваются сотнями других жизней.

[indent] Вспышки гнева и холода, проскальзывающие в голосе, замирающие в железной хватке пальцев, не задерживаются надолго, по мере того, как Дамблдор вновь утыкается в плечо возлюбленному другу, вдыхая его запах. Это настолько хорошо, что проблемы мира и других людей просто меркнут и волшебник позволяет себе подобный эгоизм. Наверное, потому что не в силах с ним бороться.

[indent] — Вопросы по поводу «кто она», бесспорно будут. Но, не думаю, что я не найду достойной легенды для отвода глаз. — кажется, только Диппет не задавал таких вопросов, будучи совсем не против наличия секретов и личной жизни у своего преподавателя. Молодость, как любит выражаться старый волшебник, которому перевалило за три столетия.

[indent] Вопрос о Ньюте немного сбивает столку, заставляя даже отстраниться. Во-первых, Дамблдор не сразу понял, откуда у Геллерта было досье магозоолога, но потом вспомнил о личине Грейвза. Во-вторых, понятие ревновать в отношении его учеников вообще прошло куда-то мимо, потом все-таки сошлось в некоторую картинку, вызывающую толику возмущения в светлых глазах.

[indent] — Заревновать? Он мой ученик, Геллерт. — строго отвечает он, исключая даже мысль об отношениях со своими ставленниками. Он, в конце концов, преподаватель и пришел в Хогвартс учить. Но, вопрос Геллерта был все равно достаточно интересен. Учитывая, что Дамблдор не так давно имел разговор со Скамандером, в котором дал ему небольшую миссию, возможно, вовлекая в смертельную опасность. Все потому, что Ньют может действовать там, где сам Альбус не развернется, где окажется слишком заметен и недостаточно ловок. Дамблдор не первый раз действует чужими руками, но отнюдь не потому что ему нисколько не жалко отправить кого-то на опасную миссию. Пожалуй, это немногое вовсе, что он может сделать в этой войне, действуя, не привлекая должного внимания. Будто его его альтер-эго было не прекрасной птицей, восстающей из пепла, а паук, бесконечно плетущий свои сети. Но, разговор сейчас не о деятельности Ньюта, что уже радует, хотя в любом случае ответов на эти вопросы Геллерт бы не получил.

[indent] — Он талантлив, — просто отвечает он, будто это самое очевидное, по какой причине можно было его оставить в школе чародейства и волшебства и закрыть глаза не инцидент. — бесспорно талантливо себя проявлял на моих уроках и на многих других, при этом будучи незаурядной и сильной личностью. — продолжает нахваливать магозоолога, которому должно сейчас знатно икаться, — И история с его исключением ... там все не так просто. Он не один был замешан в этом инциденте, но взял всю вину на себя, так и не сказав ни слова. Конечно, это не он мне лично сказал, но Ньют Скамандер не тот, кто способен на жестокость в отношении людей, чтобы натравливать на них магических существ, в этом я точно уверен. Но, Армандо Диппет из тех людей, которые очень ратуют за репутацию школы, и подобные случаи...он не стал разбираться в том, кто виноват на самом деле. — закончил свое пламенное объяснение Альбус с явным сожалением в голосе, словно корил себя за то, что не сумел повлиять на Армандо в достаточной мере для очередного пересмотра дела. Но, что сделано, то сделано, этого уже не изменить, но подобные случаи способны значительно повлиять на жизнь человека, и хорошо, что Скамандер сумел найти в себе силы продолжать заниматься любимым делом и не отступать.

[indent] — Мы иногда поддерживаем связь, некоторые его исследования интересны для меня. Все же он первоклассный специалист в магозоологии. — Альбус не хочет вдаваться в подробности того, какие конкретно исследования заинтересовали его. Кажется, Геллерт и сам должен понимать, судя по тому, что видел обскура в коллекции существ Скамандера. И говорить об этом сейчас не самая лучшая мысль. — Я удовлетворил твое любопытство? — беззлобно спрашивает Альбус, мягко улыбаясь, — Чтобы ты больше не ревновал к моим ученикам, хотя бы потому что их у меня очень много. И с каждым учебным годом становится только больше. —  с этими словами он вновь прижимается к плечу друга, немного расслабляясь, кажется, избавившись от вороха тревожных мыслей, — Учитывая, что я хочу в следующем году ослабить условия к подготовке ЖАБА, и буду брать не только с наивысшей отметкой Превосходно, но и Выше Ожидаемого. В этом году я что-то погорячился со строгостью критериев и лишился в своем классе нескольких перспективных студентов, которые только и сделали, что слишком переволновались на экзамене. — в его голосе вновь зазвучало некоторое сожаление, но ничего уже не попишешь, менять условия на этот год Дамблдор не хотел, но зато в следующем готов взять группы побольше. Если, конечно, он до следующего года доживет, потому что с такими подарками об этом стоит задуматься. Альбус не знает, почему все это рассказывает Геллерту, будто наконец-то заимев возможность поделиться этим всем с кем-то по-настоящему близким, пусть проблемы профессора явно в некоторой степени меркли на фоне высоких целей Гриндевальда. И Альбус словно упивался отсутствием в своей жизни столь высоких целей, потому что понимал простую истину: они не доведут его до добра никогда. Может, просто малодушно боялся вновь пожелать настоящей власти, которая однажды, стоя в один ряд с любовью, ослепила и привела к смерти близкого человека.

[indent] Вновь отстраняется, почему-то концентрируя свое внимание на почерневших венах на руках, будто ожидая какого-то мгновенного эффекта. Его, конечно же, не было. Разве что думать о чем-то в присутствии Геллерта было куда проще. И уже не тяжело признаться самому себе, что даже рад этому проклятию — иначе бы ни за что не оказался здесь так близко с тем, кого добровольно бросил в Нью-Йорке. Сбежал, боясь собственной переменчивости и еще бесконечного списка страхов, притупленных под действием оголенных чувств.

[indent] — Мне хочется тебе сколько всего рассказать, что, кажется, меня сейчас на куски разорвет. — вздыхает с мягкой улыбкой он, опуская руки, — Чувствую, что ты завтра задержишься подольше. — его терзает смутное любопытство, но о делах Геллерта англичанин не спрашивает, возможно, следуя своему обещанию, а может, потому что не хотел думать об этом вовсе. Удобнее ведь вновь закрыть глаза, и не видеть того, что неудобно. И Альбус даже сквозь пелену проклятия замирает в собственном созданном мирке, не желая выходить из него из банального страха вновь обжечься, из-за постоянного иррационального чувства вины. Что-то в этой системе идет не так, по мере того, как взгляд волшебника становится чуть более мутноват, не концентрируясь толком ни на чем, а в груди сердце стало отбивать какие-то болезненные удары. — Что-то не так. — произносит он после недолгой, борясь с головокружением. Видимо, измотанное тело за эти дни таки решило начать сбоить опять, напоминая, что все за секунду не исчезнет. Возможно, кому-то говорить все же нужно меньше, хотя бы из-за явного желания сохранить и без того подорванные ресурсы сил организма. И Альбус прикрывает глаза, слегка покачнувшись, пытаясь что-то сказать о своих болевых ощущениях в груди, но так толком ничего и не выходит, кроме как вцепиться одной рукой в ворот рубашки. — В груди болит. — выдавливает он, описывая, пожалуй, главный симптом. И не знает, что делать, кроме как обратить бледный тревожный взор на Геллерта.

+2


Вы здесь » STORYCROSS » чувствуй спиною юг » set on fire